Лес

В лесу темно. Сквозь густые ветви деревьев с трудом пробивается тусклый лунный свет. Под легким ветром дрожат искаженные силуэты темных стволов, шелестят листьями растущие у земли кусты. Над порослью мха можно разглядеть тонкие стебли вьющихся растений, бледно-красные цветы и ягоды. Они лопаются под босыми ногами и оставляют следы на коже. Это вынуждает шагать быстрее, не разбирая дороги, лишь изредка оглядываясь по сторонам. Что прячется в лесу? Справа виден затухающий костер, и в настойчивом запахе дыма чувствуются ароматы сгоревших полыни и чабреца. Кажется, покинули его совсем недавно — вокруг костра ещё лежит охапка прутьев, рядом валяются вещи. Красные платки. Измятая, словно лентой вьющаяся по земле ткань сверкает в отблесках пламени. Поддается, стоит коснуться её ладонью, и оказывается мягкой на ощупь. Почти текучей. На ладонях остаются следы. В глубине леса, на открытом пятачке земли, освещенном луной, слышна колыбельная. Но здесь никого не должно быть. Незыблемая истина, вбитая в голову, не хочет отступать. Здесь никого не должно быть. Но она всё равно идёт вперёд, шагает осторожно и несмело, будто боится кого-то спугнуть. Голос, мягкий и едва различимый, ведёт её дальше. Кто-то напевает так тягуче и красиво. Ягоды продолжают лопаться под ногами, в стороны летят тёмно-красные капли, оседая на листьях, на мху, на земле. Почва приятно пружинит, будто желая подтолкнуть к опушке. Но там никого нет. Ладонью она касается бугристой, грубоватой коры огромного дуба, проводит по ней пальцами. И дерево будто отзывается на прикосновение, отдаёт в ответ тепло и едва не обжигает кожу. Запах полыни от костра досюда не дотягивается, здесь пахнет иначе — сыростью, солью и металлом. В лунном свете сверкает брошенный перочинный нож. Раскрытый, словно обнажённый под пристальным взглядом луны, тот одиноко лежит на подушке из мелких ярко-красных цветов. Здесь никого не должно быть. Она пачкает руки в древесной смоле. Пальцы склеиваются и не слушаются, липнут к коре. Приходится снова и снова вытирать их о влажную от росы траву, зарываться глубоко в мох. Мягкий, теплый, гладкий. Колыбельная окончательно стихает. Растворяется в ночной темноте мягкий голос, теряется среди изогнутых чёрных ветвей. Она полной грудью вдыхает запах леса. Пусть тот заполнит её, проникнет в каждую клеточку тела. Пусть заберёт с собой, ведь она — единственная, кого он принял. И лес откликается на её просьбу. Показывает неприметную извилистую тропинку меж плотно растущих елей, устилает путь тут и там торчащими красными ягодами. Становится холоднее. Она ёжится и зябко потирает прикрытые легкой тканью плечи. Стоило забрать платок от костра и закутаться в него поплотнее, а то и вовсе остаться у огня. Оборачивается на мгновение, чтобы разглядеть вдали едва различимые сполохи. Пламя затухает. В сердце леса кто-то кричит. Там, за листьями и лапником, за густыми зарослями полыни. Туда уже не попасть, не пробраться — лес никогда не отдаёт тех, кого забрал с собой. И кому как ни ей об этом знать. С улыбкой она шагает по ягодам, оставляя за собой бледные красноватые следы. Длинная хлопковая рубашка колышется на ветру, бьёт по ногам и с каждым мгновением тяжелеет. Мокрая от росы и грязи, та становится обузой. Непосильной ношей, которую хочется скинуть. Высокая крапива хлещет по рукам. Хорошо, она оставит робу в покое. Снимет позже, когда лес останется позади — выпустит её из бесконечного лабиринта, прекратит демонстрировать осколки чужих жизней. У самых корней стелются по земле опилки: деревянная, металлическая и даже пластиковая стружки. Здесь никого не должно быть. Лес приводит её туда, где она ещё не бывала. Витая стальная ограда тянется вдоль деревьев, грозной тенью нависает над вековыми дубами и кустистыми елями. Уродливая, с острыми пиками на каждом из прутьев, перетянутая тонкой проволокой. Дело рук других людей. Но здесь никого не должно быть. Испачканными в смоле — темной и тягучей — пальцами она касается металла. Холодная, шершавая поверхность отзывается иначе. Не вызывает трепета внутри, не возвращает тепло, не кажется живой. Разительно отличается от леса — в худшую сторону. Она с отвращением вздрагивает. — Чарли! — от пронзительного крика позади сводит внутренности. Приходится обернуться. Из чащи на неё бежит мужчина. Высокий, в перепачканном ярко-красными пятнами от ягод халате, с измазанным черной сажей лицом. Волосы растрепаны, в глазах застыл страх. Лес не любит трусливых. Но лес отступает. Растворяется под ногами мужчины мох, исчезают из виду деревья. Тропинки оборачиваются узкими коридорами, от пола до потолка покрытыми измазанным в крови светлым кафелем. Кусты превращаются в низкие стулья — искореженные, перевернутые, разбросанные повсюду. Луна на темном небе светлеет и становится похожа на обычный потолочный светильник. Непроходимая чаща — толстые бетонные стены и массивные двери, за которыми скрывается бесконечная череда одинаковых коридоров. Комнат. Палат. Пахнет гарью, химическими препаратами и обожженной плотью. Вдалеке виден огонь. Нет никакой полыни, нет опушки, нет красного платка у кострища. — Чарли, что ты натворила?! Доктор Коулман — вот кто такой этот мужчина — смотрит на неё и боится подобраться ближе. Рядом с ним нет ни санитаров, ни других врачей — от них остался лишь красный платок. Лес забрал их. Спалил в костре до небес, превратил в ярко-красные цветы и мелкие ягоды, растущие вдоль тропинки. В мох, стволы вековых дубов и липкую, тягучую смолу. В лесу у неё имени нет, но здесь люди зовут её Чарли. Противное, бессмысленное имя — оно никогда ей не нравилось. Она поправляет тяжелую, пропитавшуюся грязью и кровью сорочку и перекатывает между пальцами скальпель. Под ногти забилась плоть, руки запачканы по самые локти. Вдалеке вновь слышна колыбельная — резкая и острая, как полицейская сирена. Металлический забор, окружающий территорию психиатрической лечебницы имени Данверса, отбрасывает на асфальт жуткие тени. Этой ночью Чарли заберут отсюда. Она знает. Полицейские уже поют ей свою колыбельную. Но она наконец принесла в этот мир лес — бескрайний, жуткий, её собственный лес. И он поглотил лечебницу без остатка. Остался только доктор Коулман. Пусть и он обратится цветами и ягодами, пусть станет частью бескрайней чащи. Чарли крепче стискивает скальпель.