Канифоль

      Вокруг стояла полнейшая темень и только свет фар нервно катящийся по неровной дороге машины развеивал этот мрак. На заднем сидении в небольшой голубой клетке-переноске сидела Матильда — небольшая для своей породы представительница кошачьих, норвежская лесная, трёхгодовалая подруга и любимица Антона. Он не смог с ней расстаться. Пытался. Пока придумывал этот безумнейший план, пытался, честно, раз пять к ней подходил, обнимал, целовал в розовый носик и пушистый трёхцветный лобик, на глазах в это время стояли слёзы, руки дрожали, кошка начинала непонятливо принюхиваться, фыркать и мяукать. Матильда очень любит поболтать, поинтересоваться, как настроение, в чём дела, сразу за своё «мяу, мяу, мя-я-яу, мярмв, мяу!» принимается, не заткнёшь. И каждый раз, когда он это делал, обнимал и плакал, а она отвечала ему и спрашивала, на своём, на кошачьем, что случилось, он вытирал костяшкой указательного пальца щёки, извинялся перед ней и лишь сильнее осознавал, что не сможет.       Слишком сильно эта негодница вошла в его жизнь. Она стала единственным близким другом, существом, что и выслушает, и поддержит.       Антон ехал с поджатыми губами и с опаской глядел на пограничный пункт. В нём слабо горел свет, всего лишь в одной комнатке, хотя в будке их было около пяти. Спереди возвышался строящийся по новому проекту забор, отделявший одно прекрасное государство от другого недружественного. Строительство началось совсем недавно, как и основная волна запретов, протестов, посадок и тому подобного. Если период в год — это недавно. Антон в ужасе наблюдал за новостями и каждый раз надеялся на одно и то же: пронесёт, хуже не будет, ещё немного потерпеть и дальше всё пойдёт в лучшую сторону. И… ничего, конечно же, не шло. Если знакомо, не расстраивайтесь, Антон это миллионы раз, пока терпел домашнее насилие, сделал за вас. Если незнакомо, радуйтесь. Чувство, честно говоря, неприятное.       Ощущения в нём были настоящей погони. Он постоянно оглядывался назад, будто за ним ехали полицейские, муж или летели вертолёты. Будто бы его скромная персона была настолько важна. Но не смеёмся над погрязшим в горе человеком, ведь, кто знает, как судьба повернётся к нам самим.       Матильда жалобно мяукнула. Находиться в клетке в трясущейся машине ей совершенно не нравилось, и она исправно об этом сообщала. Антон глянул на неё через центральное водительское зеркальце, вздохнул и прошептал ей просьбу успокоиться. Кошка неохотно тихо ответила своим мявом и на некоторое время замолчала.       Они подъехали к блокпосту.       На дороге стояла преграда из белого куска не то бетона, не то какого-то камня длиной в метр, высотой по колено с красными наклонными полосами.       Приехали. Антон судорожно сглотнул, ещё раз огляделся, побарабанил пальцами по рулю, оглядел каждый. Кольцо, кольцо, кольцо, кольцо. Двенадцать штук. Он надел их все. И все свои браслеты. С одной стороны — для успокоения, с другой — в качестве взятки. На шее висело две серебряные цепочки. Половина из этого подарок мужа, от которого он был бы рад избавиться. Другую половину в своё время он честно заработал, и потому отдавать не хотел. Это частичка прошлого, приятного, частичка свободы и тепла. Независимость, выраженная в банальном металлическом кружочке в несколько грамм веса. В кармане ещё одно колечко — самое ценное. Не самое дорогое, а именно ценное. Подарок матери. Когда она ещё… была на связи. Антон не был уверен, жива она, мертва, всё с ней хорошо или она сейчас на грани, но просто надеялся на лучшее и защищал себя. Она всегда говорила: люби себя в первую очередь. И защищай себя любыми средствами.       На улицу вышел мужчина среднего возраста, не больше сорока, а так, наверное, и около тридцати пяти, в темноте Антон плохо различал, да и на нервах не мог складно соображать. Мужчина был в форме, рядом с ним вышагивала не особо крупная, но всё же достаточного размера служебная собака. Сама по себе рыжая, с чёрной мордой и стоящими, как у немца, ушами. Что-то из овчарок. Собака вышагивала рядом с мужчиной, казалась не грозной, а скорее игривой, раз зевнула по пути. При виде животного Антон немного расслабился. Звери добрее людей — давно понял он. А это создание совсем не внушало ему страха, несмотря на обугленную морду.       А вот на пограничника он смотреть не хотел совершенно. Его грузная неспешная походка и крепко сжимающая собачий поводок рука вселяли в Антона ужас.       Мужчина постучал костяшками по стеклу, наклонился к окну, помято, натянуто улыбаясь. Колючие чёрные щёки натянулись, появились глубокие морщинки.       — Доброй ночи, молодой человек.       — Льстите, — на сбивчитом выдохе говорит Антон, стоило опуститься стеклу. — Я потерял свою молодость в тот момент, когда простился с девственностью, — ещё более нервно договаривает он, надрывно усмехаясь в конце.       Мужчина покачал на это головой, тяжело вздохнул и попросил выйти со всеми документами.       Ожидаемые проблемы. Антон крепче хватается на его словах за руль, косит глаза на пограничника и прикусывает губы, замечая табельное оружие.       — От Вас так канифолью пахнет, — почти сочувствующе отвечает мужчина, вновь, но уже для своего развлечения, стуча по окну костяшками. — Страх убивает всю Вашу сосну. Незаконно собрались пересечь границу?       От его скучающих ноток Антону стало совсем дурно, он громко сглотнул и кивнул, подтверждая. Отпираться глупо. Лучше пробовать подкупить.       Мужчина вздохнул, невесомо погладил свою спутницу по макушке и отошёл от двери.       — Выходите, будем оформляться.       — Пожалуйста, — тихо просит Антон. — Что хотите дам.       Мужчина вздохнул ещё раз, но более протяжно и громко, на грани стона.       — Не первый ты такой у нас.       — И неужели не пропускали? Никого? Совсем? Вы такие честные?!       Мужчина морщится.       — Не истери. Пропускали, конечно. Но лучше проваливай домой. Целее будешь. И выходи из машины.       — Куда угодно, но не туда.       На эти слова пограничник закатил глаза и дёрнул за ручку. Повторно попросил выйти из машины. Антон препираться не стал. Двигался он одеревенело, при каждом малейшем сгибании пальцев, ног, рук, да в целом суставов, чувствуя дикую боль. Если не сейчас, то, он уже решил, как угодно покончит с собой. Но это последнее, это он откладывает дальше и дальше, потому что жить ему хочется. Притом, нормально, а не как… как.       — Паспорт-то хотя бы есть? — спрашивает мужчина.       Антон свой паспорт спрятал в подушку Матильды, которая вдруг решила вновь напомнить о себе. Собака сразу заинтересованно повела мордой, ушами и издала тихий вопросительный скулёж. Пограничник стал похож на свою собаку, скопировав её жесты, только повёл лицом и вопросительно помычал, скосив на заднее сидение машины глаза.       — Мне не послышалось? У Вас там?..       — Кошка, — отвечает Антон. — Кошка, — говорит он ещё раз тише, опуская глаза на дорогу. — Без неё… никак.       Мужчина будто бы понимающе кивает и по-доброму представляет свою спутницу.       — Жужа. Верная подруга, но кусается больно, несмотря на милую мордочку, так что не советую сбегать.       Антон молча кивнул.       — Я не запугиваю, — мягче говорит мужчина. — Просто предупреждаю. Малинуа — не немцы, мышц поменьше, зубы использовать не любят, но бегают быстро и по долгу службы укусить могут. Берите все свои документы, пройдёмте оформляться. Меня, кстати, Арсением зовут. Можно без отчества.       Ему Антон в некотором смысле доверяет. Ничего злого от этого человека не исходит. Он уставший, в край уставший, весьма понимающий и вникающий в ситуацию, но… будто бы не могущий дать помощь. И это невероятно сильно удручает Антона.       Они втроём отправились в будку, похожую на маленький полицейский участок в очень далёком от центра городке. Тяжёлая железная дверь скрипит, линолеум под ногами уже стёрся, свет с потолка льёт ржавый, удручающий, и по всему коридору стоит мёртвая тишина.       Как только за ними закрылась ещё одна, покрытая каким-то мягким материалом, дверь, Арсений довольно вежливо попросил Антона сесть на обитый кожзамом коричневый стул напротив заваленного бумагами и немытой посудой стола. Сам он устроился за столом и взял белый чистый лист с ручкой в руки, в то время как его собака легла недалеко от него на тряпочную лежанку, едва отличимую от половой тряпки.       — Давай я тебе объясню, какой у нас порядок, — начинает говорить Арсений очень монотонным убитым голосом. Антон машет головой и перебивает его.       — Давайте не по порядку, Арсений, прошу. Я, правда, что угодно готов отдать, лишь бы уехать отсюда.       — И что будет там? — со вздохом уточняет Арсений.       Антон поджал на его вопрос губы.       — Попрошу убежище, — отвечает он искренне.       — А если не примут?       — Умереть можно всегда, а я пробую выжить. Вы понимаете меня? Просто…       Арсений вздохнул и поднял руку так, что Антон заткнулся. Конечно, он видел боязливый взгляд. Видел красные глаза, подбитую скулу, странный весьма свежий порез на левой брови, почти у виска. Его страх витал по всей комнате, его нельзя было не увидеть, не почувствовать, не понять, насколько всё запущено.       — По протоколу я обязан отправить Вас обратно к Вашему мужу, Антон.       — Пожалуйста, давайте решим вс…       — Я не люблю нарушать закон.       — Есть такой закон, который благороднее нарушить, — резко отвечает ему Антон. — Вы не поним…       — Я понимаю Вас, — с нажимом говорит Арсений, не давая ему закончить. — Я понимаю Вас и Вашу ситуацию, но поймите, что для Вас и для меня лучше будет разойтись мирно. Машина записана на Вашего мужа, сейчас Вы её, по своей сути, похищаете…       — Мне на неё абсолютно насрать, господин полицейский, — говорит с жаром Антон.       — Я не полицейский, — лениво машет головой Арсений и вновь вздыхает. — Антон, поймите, что здесь камеры и…       — Ну ведь есть какой-то выход. Вы ведь сами говор…       — Антон, — рычит Арсений. — Я понимаю Ваш…       — Не понимаете! Я… Я хочу туда. Что угодно, лишь бы туда попасть.       — Если Вам так невыносимо жить с мужем, то…       — То что?! По новому закону я даже развестись с ним не могу! Подавать на развод имеет теперь право только он, а он этого никогда не сделает.       — Случаи с домашним насилием тоже успешно рассматриваются нашими правоохранительными органами.       — Один из двухсот случаев, может, и доходит до успеха, — с горечью говорит Антон. — Но чаще муж до смерти забивает супругу или супруга, отговаривается, что это было во время гона, по пьяне, и садится в тюрьму всего на три года. На три, Вы понимаете?!       — Я знаю наше законодательство, — тихо отвечает ему Арсений.       — Мне страшно оставаться в этой стране. Всё, что не делается, то к худшему! Пожалуйста, что угодно сделаю. Всё отдам, себя отдам, как хотите, только выпустите меня за границу.       — Антон, не говорите глупостей.       Дверь после его слов распахнулась и внутрь вошёл боченистый невысокого роста мужчина с короткими маслянистыми волосами и узкими серыми глазами. От его широкой тончайшей улыбки, продавливающей мясистые щёки, Антона пробрала дрожь.       — Доброй ночи, Максим Николаевич, — тихо говорит Арсений, опираясь рукой о свою щёку. Во второй он вертит ручку.       Максим Николаевич повёл носом, кивнул и подошёл к Антону практически вплотную.       — Так-так-так-с, а кто это у нас тут такой сладко пахнущий сидит?       Арсений поморщился от этого высказывания, увёл непричастный скучающий взгляд в сторону и продолжил свою разминку с ручкой.       Антон уставился на Максима Николаевича во все глаза. Лет пятьдесят, пояс даже его длинными руками не обхватить, пахнет колбаской, выглядит ещё более неопрятно, чем Арсений. Хотя, Арсения помыть, побрить, причесать и дать выспаться — красивым мужчиной станет, хоть в кино сниматься отправляй, пусть все омеги потекут, а вот с Максимом Николаевичем такой трюк прокатить не должен: из него прёт человек обычный, рабочий, с грязной душой и низкими моральными установками.       Такой и нужен. Сердце Антона замерло в страхе и предвкушении.       — Д-добрый вечер.       — Ночи! Ночи, дорогой! — почти хохочет Максим Николаевич и хлопает его по плечу. — А это ты здесь какими судьбами, дорогой?       — Границу без документов, причины на выезд и разрешения мужа пересекает, — рапортует негромко Арсений, даже не бросая в их сторону взгляда.       Разговор со стеной или пустой комнатой наводит Антона на одну конкретную мысль: он не причастен. Этот Арсений не хочет ни в чём участвовать и ничего не меняет. Закрывает глаза, боится за своё место, и по сути своей совершенно ничего не решает. Недостаточно власти и денег, недостаточно смелости. Конечно, он не при чём, но такие люди, такие альфы, не нравятся Антону ровно так же, как и такие, представитель которых стоит сейчас перед ним с обвисшим брюхом и похотливо оглядывает его с головы до ног.       В его голове появился успокаивающий образ Матильды. Той, вероятно, плохо и одиноко одной в машине, но лучше там, чем в этом окружении. И всё же Антон скучал.       — А как это так? Что ж это мы от мужа сбегаем? Или это любовь прошла? Как же недолго она сейчас живёт у молодых. И что? Отпускает тебя Арсений? Чего ты не сказал вообще, что здесь такая красота появилась. Молча повёл в свой кабинет. Ая-яй так делать. Делиться надо.       Антону дурно. Он не вещь, но чувствует себя ею. Арсений ничего не отвечает, только пожимает плечами и пересекается взглядом со своей собакой.       — Пожалуйста, пропустите меня через границу, — молит негромко Антон, со всем спектром эмоций заглядывая Максиму Николаевичу в глаза.       — Ну это как же? Не положено!       — Я всё сделаю. Всё, что захотите. И отдам всё, только пропустите.       Максим Николаевич смотрел на него с превосходством, абсолютно довольный собой и своим положением, а Антону не привыкать падать всё ниже и ниже. Ниже этой страны и этих людей упасть он не сможет, а вот выжить ему очень хочется. Точнее начать жить. Нормально. А не как… не как.       Жужа почуяла опасность и коротко проскулила, но Арсений лишь беззвучно мотнул головой, призывая её к молчанию. Послушная девочка положила свою голову на лапы и взмахнула хвостом. Антон послушно упал со стула на колени перед Максимом Николаевичем, повинуясь его грубой жирной хватке в волосах.       — Точно всё сделаешь, мой мальчик? Открывай ротик, давай, покажи, как ты хочешь уехать.       Арсений потирает лоб, застревая ладонью на уровне глаз.       Антон хотел уехать и чувствовал скорее не стыд, а отвращение, его тошнило, живот крутило, но маячащее не так далеко счастливое, да нет, просто нормальное будущее грело его настолько, что он проглатывал все свои эмоции, запихивал их глубже в себя, забивал чужим членом. На удивление тонким, очень тонким, и длинным. На вид здоровым, но это Антона интересовало крайне мало, он старался вообще не думать о том, что у него находится во рту и какая неведомая сила его держит за волосы. Он абстрагировался, но покорно смотрел молящими глазами на Максима Николаевича, из-за накатившихся слёз видя его размыто. И к лучшему.       — Арс, ты, случаем, не импотент? — интересуется с добрым смешком Максим Николаевич, ласково стирая слезу со щеки Антона большим пальцем. — Неужели не хочешь присоединиться? Я ведь и не против. По-братски, так сказать.       Арсений вздохнул и мотнул головой.       — Спасибо, воздержусь, — тихо отвечает он, не глядя в их сторону. — Что в бумагах писать?       — Посмотрим ещё, пока что плохо как-то сосёт. Некачественно.       Арсений кивнул. Ручка продолжила крутиться в его руке.       Антона пробила дрожь. Рвотный рефлекс ему было сдерживать всё сложнее. Тёмно-красная головка постоянно касалась горла, а его волосы натягивались до того сильно, что некоторые вырывались с луковицами. Максим Николаевич наконец кончил ему в рот с протяжным низким стоном. Он вышел из его рта, наслаждаясь хлюпающими звуками, и, поддерживая член за основание, стал поочерёдно хлестать им Антона по щекам, то по левой, то по правой, и проводить по губам. Антон, прикрыв глаза, не противился этому, старался унять совсем уж разбушевавшийся приступ тошноты, и исполнял свою роль низкосортного мальчика.       Лишь бы выбраться. Ну, пожалуйста!       — Хороший мальчик, да, Арс? Не слащавый такой вот, а нормальный. Хотя мне бабы омежки больше нравятся. Грудь у них такая, м-м-м. А тебе работать нужно побольше, мальчик. Ротиком, ротиком, да. Или не только ротиком. Сильно хочешь уехать, да? Давай посмотрим, насколько. Ща, Арсений, сторожи. Жуженция, Вы тоже. Сейчас сбегаю за камерой. Страна должна знать своих героев в лицо! Ну или не страна, кому ты в ней нужен. А мы отделом посмотрим.       Как только за ним закрывается дверь, Антону становится проще дышать. Он валится руками на пол, начинает откашливаться, всё ещё силясь сдержать рвоту. В глазах темнеет, в ушах его всё шумит. Жизнь отвратительна, и нет в ней ничего положительного.       Кроме Матильды.       Жужа от его кашля коротко проскулила и уже поднялась, чтобы подойти, но Арсений на неё шикнул.       — Ты, типа, не при чём, да? — тихо спрашивает Антон, вытирая тыльной стороной ладони рот.       — Я тебя предупреждал, что лучше возвращайся к мужу, — ещё тише отвечает Арсений.       — Ты даже сейчас на меня не смотришь.       — Я не хочу этого видеть.       — А я не хочу этого всего чувствовать, — с горечью говорит Антон. — Но я хотя бы пытаюсь.       — Не факт, что после всего тебя пропустят. Они любят так делать. Поматросят и… обратно к мужу.       — Я пытаюсь, — под нос бормочет себе Антон и обессиленно полностью садится на свои колени, поднимая глаза к потолку. — Надежда умирает предпоследней. За ней только человек.       — Это твой план? Неужели всё настолько плохо?       — Мой муж вдвое меня старше. Брак был по принуждению. С пистолетом у виска у моей матери. Просто потому что ему так захотелось. Он… депутат.       — М-м-мгм, — только и отвечает Арсений, крепко сжимая губы. Через пару секунд он говорит: — тогда тебя не отпустят.       Антон опустил голову, вцепился в волосы руками, надеясь вырвать их клочья. Конечно, не отпустят. Он изначально это знал. Просто надеялся на удачу. Это… безысходность. Либо так… либо так. Остальные варианты он давно отмёл. Было время. Много времени. В одиночестве. Или ночью с ним в одной постели. Один раз после истерики, сидя на цепи, он уже точно знал свой дальнейший путь, а дальше только продумывал план. Как ночью сесть в одну из машин мужа, по какому маршруту ехать, что говорить, что делать, как себя вести и что с собой брать. У мужа был съезд в другом городе, а у Антона за хорошее поведение появилась небольшая вольность. Он вёл себя хорошо. Сука, хорошо, дожидаясь этого времени. Когда можно последний раз попробовать спасти свою жизнь.       — Помоги, — тихо просит он. — Пожалуйста. Сделай хоть одно доброе дело. Ты… меня спасёшь, правда. Никогда этого не забуду.       — А дальше что? Сяду на пожизненное?       — Ты боишься.       — Как и ты, — резко отвечает Арсений и мотает головой. Ручка выпадает у него из рук на пол.       — Меньше тебя, — с полубезумным смешком говорит Антон. — А так подумай. Можно ведь вместе пересечь. Будто… ты мой настоящий муж, помогал мне сбежать от моего официального. Слезливая история, они поверят, проникнутся, а мы станем нормально жить.       — Этот обман не факт, что сработает, да и языка их я не знаю.       Антон горько усмехнулся и мотнул головой.       — Незнание языка — меньшая из проблем.       Дверь распахнулась, в комнату вошёл довольный Максим Николаевич с камерой в руках.       — Так-так-так, а что у нас дальше по программе?       Арсений ещё где-то полминуты просидел молча, сжимая поднятую ручку и зубы до боли, потом всё же посмотрел прямо на Максима Николаевича и попросил его выйти на два слова. Когда тот недовольно согласился, они удалились за дверь, но та осталась открытой, и Антон всё равно услышал следующее:       — Я тут выяснил, мальчик этот неприкосновенный. Ну под, да, сами понимаете.       — А имя, фамилия?       — Не говорит, и не скажет. Лучше проверьте, прежде, чем что-либо ещё с ним делать.       — Хорошо. А ты это, охраняй, чтобы не удрал. А то головы тут всем нам вжух.       Затем Арсений вернулся в комнатку и плотно прикрыл дверь, за которой раздались чуть ускоренные неторопливые шаги Максима Николаевича.       — Мне считать тебя предателем или героем? — поднимая усталый мокрый взгляд на него, спрашивает Антон.       — Решай сам, — немного раздражённо отвечает ему Арсений и прикрывает глаза, тихонько ударясь затылком о дверь. — Что он с тобой сделает?       — Мне без разницы, — блекло отвечает Антон. — Я планирую сделать это раньше.       Арсений судорожно выдохнул.       — Твоя решительность пугает.       — Это последнее, что я могу. Выбирать особо не приходится, — отвечает ему Антон. — Так что? Ты мне помогаешь или просто решил поговорить? Прости, меня как-то тошнит сейчас и рот саднит. Я не лучший собеседник.       Арсений сжал ладонь в кулак и замахнулся, чтобы ударить им стену, но не донёс его где-то на сантиметр или немного меньше. Быстро ударил себя по коленке ладонью, из-за чего к нему сразу подбежала, виляя хвостом, Жужа.       — Я тебя проведу через границу, — едва слышно говорит Арсений, так и не открыв глаза. — Как только там окажешься, сразу кричи Азюль. Оно по конвенции с недавних пор считается универсальным, чтобы запросить убежище. Но нужны ещё твои документы, если ты их всё-таки взял. А машину нужно оставить здесь.       — А ты?       — Я по своей сути военный человек…       — Нет, не важно. Ты тоже можешь, любой может.       — Меня признают изменником родины и запросят депортацию, с тобой такое провернуть сложнее.       — Легче сбежать оттуда, чем отсюда, — говорит Антон, поднимаясь с пола. Он пошатывается и заваливается вперёд, и точно не уверен, устоял бы он на ногах, если бы к нему не подлетел Арсений. — П-прости, мне дурно.       — Нужно поспешить, — шепчет Арсений.       — Ты мой любовник, по срокам и с легендой потом договоримся, они не знают нашего языка, к тому же сначала лагерь, — тараторит на грани слышимости Антон, держась за Арсения, как за опору, с каждым словом всё сильнее и сильнее сцепливая пальцы на его плечах. — А сейчас выведи меня на улицу, пожалуйста. Мне как-то совсем нехорошо.       — Ты ничем не болен?       — От волнения, — отмахивается Антон. — И Матильду надо забрать. Мои документы у неё.       — Как ты их вообще взял.       — Это всё очень долгая история, — удручённо отзывается Антон и идёт к выходу.       Арсений удержал его возле себя, приставил к стенке, а сам тихо открыл дверь и выглянул наполовину. Никого не было.       — В машине есть моя запасная одежда. Переоденься и оставь оружие.       — Жужа, ко мне.       Они вышли. Вышли сперва из этой комнатки, попав в ржавый коридор, затем вышли из этой огромной будки в целом, оказываясь на холодной, пробирающей до костей ужасом улице. Теперь было страшно им двоим, а не одному Антону, и от этого ему стало легче. Они забрали из машины всё необходимое и пошли пешком через лес. В стене, так как она во многих местах ещё была слабо сделана, уже сделали дырку, через которую можно было успешно пересечь границу. В темноте идти было сложно, но им отлично помогала выучившая здесь всё Жужа. Она бодро вышагивала впереди, вынюхивая опасные, возможно, заминированные участки, и вела их сквозь сучья и кусты прямо к цели.       По пути они придумывали историю. Арсений выглядел невозможно убито, будто бы он не принимает ни в чём из этого участия, а страха в нём было раза в три больше, чем в Антоне, в котором наконец загорелась надежда. Он был готов делиться ею. Потому что… что бы не было, а это было настоящее спасение, и Антон это безмерно ценил.       — Лучше бы ты попетлял и нашёл дыру в заборе, — говорит по пути Арсений.       — Мои источники говорили, что забор нелегально не перелезть, не обойти. Так блуждать я мог до самого утра, а там уже меня по навигатору и телефону отыщут. Подкупить пограничников — самый надёжный способ, — уверенно отвечает Антон и вдруг останавливается, как вкопанный, рукой упирается в дерево и сгибается чуть ли не вдвое.       Его начало рвать и рвало ещё минуты две. Арсений стоял с ним рядом, шикал на мяукающую Матильду и поглаживал Антона по спине и волосам. Рвота была куцей, водянистой, а точнее желчной.       — Тебе нечем рвать. Ты не ел что ли?       — Аппетита не было, — в ознобе проговаривает Антон, прикаясь к дереву уже лбом. — Боже, ну почему так хуёво?       — Тише, — просит Арсений. — Мы почти пришли. Идти можешь?       — Могу.       Арсений шёл рядом и страховал. Они дошли до нужного места, преодолели забор, попали на чужую территорию. Других пограничников пока не было видно. Жужа с большей внимательностью принялась изучать чужую для неё территорию.       — Надо было взять воды, — говорит Арсений, оглядываясь. — Тебе нужно если не поесть, так хотя бы что-нибудь выпить.       Антон отмахнулся от него, но почти сразу согнулся в новом приступе. Он едва держался на ногах, у него тряслось всё тело и кружилась голова, а ноги едва-едва делали шаги.       — Ты точно ничем не болен?       — Только если вдруг не забеременел, — мрачно отзывается Антон и с помощью Арсения поднимается.       Вдалеке появились свет, силуэты нескольких вооружённых людей, переговоры на иностранном языке. Арсений приказал Жуже сидеть у ноги и прицепил к её шее короткий поводок.       Они выкрикнули слово. Пограничники подошли к ним ближе, заговорили. Арсений не понимал ничего, но Антон им изредко на их ломанном языке что-то отвечал, едва держа голову прямо. Они передали им документы, потом проследовали с ними в их машину, небольшой автобус, похожий на автозак, и только тогда спокойно выдохнули. На Жужу потребовали надеть намордник. Арсений сделал его из поводка, пограничников это устроило. А Антону дали попить.       — Здесь разрешено делать аборт, — тихо говорит Антон, пока они едут. Едут с небольшой скоростью, с открытым окном, а один из пограничников помимо воды поделился маленькой шоколадкой, из-за чего ему стало немного лучше и уже перестало так дичайше тошнить.       Арсений сидел рядом с ним и внимательно вслушивался во всё его окружающее, машинально поглаживая Жужу по голове левой рукой. Матильда по-прежнему сидела в клетке, но та теперь стояла у Антона на коленях.       — Всё-таки скидываешь это на беременность?       — У меня уже второй месяц задержка, — тихо отвечает Антон. — Либо из-за стресса, либо из-за беременности. Лечение в любом случае одно. Сбежать. Я не хочу этого ребёнка, если это он. Я его собственными руками придушу.       — Тише, — говорит Арсений и хватает его за руку. — Ты же о живом существе говоришь.       — Арс, — со злобой говорит Антон и глядит на него прожигающим взглядом, — ты не понимаешь, что значит этот ребёнок. Это его… гнусное продолжение… это…       — Ребёнок не виноват в том, что сделали его родители.       — Он ещё не живой, он ещё не ребёнок, и я сделаю аборт. А если нельзя, вызову выкидыш. И если он вдруг всё равно останется, отдам его в детдом. Я не смогу, понимаешь, не смогу жить с ним, не смогу его воспитывать, не смогу на него смотреть!       — Как же от тебя разит канифолью, — с горечью говорит Арсений. — Ядрёный запах, даже химозный. Успокойся. У тебя получилось. Всё. Ты не там.       — Да… Да… Веришь или нет, но я не могу в это поверить. Так дышится… по-другому. Ничего не поменялось, но я прям чувствую, что нахожусь на другой земле и… будто бы в безопасности. Это так офигенно. Арс, я… я так давно не ощущал ничего подобного, — говорит он, и его глаза становятся влажными от слёз.       Арсений его обнял. Увидел желание и проявил своё — поддержать. Пока обнимал, гладил его по спине, шептал про счастливое будущее и не давал говорить ему, только слушать, дышать и наслаждаться.       — А ты пахнешь травой, — говорит вдруг Антон. — Я тебе сразу поверил. Почему ты работал там? Почему…       — Давай не будем, — морщится Арсений. — Пожалуйста, я… Я отучился, как сказал мне отец, и пошёл работать по специальности. А дальше… ко всему привыкаешь.       — Не ко всему.       — Ты просто молодец, — едва слышно произносит Арсений и качает головой. — Не все такие смелые, То… Антон. Прости.       Антон смотрит на него, нахмурившись, потом вдруг усмехается и начинает надрывно тихо хихикать.       — Ты же мой муж, не забыл? Боже, какое ужасное слово. Точнее, ты мой любовник. Вот, да. Так что для них можно и Тоша.       — А для тебя?       — Меня так иногда называла мать и… и иногда он.       — А как он тебя не называл?       Антон фыркнул полуплачевно, но задумался и спустя почти две минуты молчания выдал:       — Вот канифолью он меня ни разу не обзывал.       — В мастерской просто никогда не был. Один в один запах. Хотя теперь я чувствую сосну. Уверен, ты прелестно пахнешь, когда счастлив. Ярко и свежо.       — Подкатываешь?       — Не смею, — машет головой Арсений. — Просто говорю.       Прозвучало это искренне. Антон благодарно кивнул с вымученной, но всё же искренней улыбкой и прислонился виском к окну. Ему нужен был покой и свежий воздух, ещё Матильда, дремлющая на коленях, чтобы можно было закопаться ей в шерсть и аккуратно почёсывать её, ароматная еда и что-нибудь алкогольное и горячее, например, глинтвейн, чтобы полностью расслабить весь его настрадавшийся за несколько лет организм. И, конечно же, ему требовалось много времени.       Когда они заселились в лагерь, где проходил первый этап оформления на беженство, Арсений с помощью переводчика рассказал придуманную ими историю любви, признался, кем работает он, отдал их документы, не все, какие были, а по сути только паспорта. Затем началось слушанье, на котором выносили выдавать ли им статус беженцев, и, пока это слушанье шло, им выдали небольшую квартирку в небольшом ухоженном городке. Дом был трёхэтажный, они устроились на втором. Ремонт был простой, бежевые стены, светлый паркет, средние по качеству холодильник, стиральная машинка, плита с духовкой, шкафы, комоды, ванна, унитаз: всё, необходимое для комфортной жизни. Антон раньше жил в лоске, в богатой обстановке, поэтому таким его было не удивить, ему просто стало приятно вновь оказаться в чём-то обычном. В то время как Арсений богатой жизни не знал, никогда не видел и на эти «обычные условия» смотрел разинув рот, потому что в его родном городе для всех подобные аппартаменты были бы чуть ли не люксовыми.       Так как они представились любовниками, им выделили квартиру с одной комнатой и одной кроватью. Это было временно, конечно, но Арсений наедине сразу заявил, что не будет спать с ним в одной кровати. Не из брезгливости, а из сочувствия, и каким-то чудом по-тихому раздобыл им ещё одно спальное место.       Животным сделали необходимые прививки, проставили чипы, оформили паспорта — так было принято в этой стране. Жужа часто игралась с Матильдой, а та смотрела на неё сперва совинным осоловевшим взглядом, потом махала хвостом и наконец накидывалась на неё, поддерживая игру. Антон за неё в первое время побаивался. Всё-таки, Жужа была минимум в два раза её больше, хоть и без мускулов и с не такой крепкой пастью, как, например и у немца или алабая. Но у неё был невероятно игривый добрый характер. Она часто могла поскуливать, подходить лизаться и бодаться, практически не переставая повиливала хвостиком, очень быстро сдружилась с Антоном и тоже вошла в его сердце тем, что устраивалась рядом с ним в ногах, когда ему было плохо. Матильда на груди, рядом с руками, а Жужа снизу и постоянно поглядывала к ним наверх своей чёрненькой мордочкой с добрыми-предобрыми глазами.       Арсений в свою очередь отлично сдружился с Матильдой. Они могли болтать и болтать о чём-то на своём языке. Матильда говорила: «мрмяу». А Арсений отвечал: «да ладно?». Тогда Матильда продолжала: «мяу-мряу-мяу-мяу-мявр». Арсений выслушивал и соглашался с ней. Сам иногда что-то спрашивал, про еду, про её увлечения, например: «не хотите ли Вы за мышкой игрушечной побегать, сударыня?», на что Матильда с готовностью приоткрывала ротик на маленькой мордочке, издавала гортанный мявк и потом гналась за кинутой игрушкой. Правда, очень часто ей мешала Жужа, тоже решившая поучаствовать в охоте на игрушечных.       Антону это всё безумно нравилось. Он не только с его животным ладил, но и с ним самим. Бывало, они смотрели фильм или разговаривали о прошлом, реже настоящем, и ещё реже о будущем. Сначала им требовалось залечить раны. Пока шло слушанье, они это отлично делали. Оба устроились на работу, стали откладывать деньги, чтобы даже если исход дела будет не в их пользу, у них была возможность всё равно остаться в этом месте. Им нравилась эта страна. Люди, которые их окружали. Они были другими. Немного более закрытыми, но в душе всё равно безмерно добрыми и понимающими.       Ещё Антон точно узнал про свою болезнь. Именем ей была беременность. Он сразу же, как это стало возможным, сделал аборт. Ему было немного дурно после этого первые несколько дней, зато потом он смог очень спокойно выдохнуть. Всё тяжёлое время с ним рядом были эти трое, и он ценил это безмерно. Ценил поддерживающего Арсения, который словно никогда не думал о себе, всё делал лишь ему в угоду и очень часто извинялся за свою малейшую провинность, будто был во всём всегда виноват. Антон на него даже злиться иногда за это стал, ведь сам считал его всё же хорошим человеком и своим защитником. Была лишь одна граница, которую Арсений теперь охранял вместе с Жужей — личная граница Антона. Защитит и от всех окружающих, и от недобрых взглядов в магазине, и от себя самого.       Сложно было в первое время с языком, но знающий основы Антон влился достаточно быстро и упорно подтягивал за собой и Арсения, который был удивительно покладист в учёбе и быстро впитывал любую новую информацию, не боясь её сразу же применять. Правда, с лицом нашкодившего котёнка, но всё равно бесстрашно.       — Я на поле? — спрашивает с кротким смешком Антон, выглядывая из комнаты на кухню. У него бардак на голове, отпечаток подушки на щеке и в целом очень помятое лицо.       Арсений посмотрел на свои наручные часы и покачал головой.       — Всего восьмой час. У нас выходной, ты чего так рано проснулся? — уточняет он, колдуя над кофе в турке.       — Организм разбудил. Я ведь не ошибаюсь, да? У тебя наступил гон, а у меня течка. Так забавно, что они синхронизировались, не находишь? — мурлычет Антон, как его трёхцветная подружка и проплывает в саму кухню, подбираясь близко к Арсению.       — У меня ещё есть подавители, а тебе их купить? Я могу сейчас сходить, — отвечает тот, переливая себе кофе в чашку, после чего поворачивается к нему, с удивлением обнаруживая, насколько близко Антон успел подойти. И не просто подойти, а уже даже распахнул объятия, просясь обнять его в ответ.       Арсений по уже сложившейся между ними традиции обнял его, положив на затылок ладонь и прижав к своему плечу. Рост у Антона выше сантиметров на семь, около двух метров, но он отлично умел как будто бы уменьшаться, хотя и так был худощавым и совершенно не следившим за своей физической формой. Отъелся он только за последнее время, но всё равно в глазах Арсения оставался слабым котёнком, как и его кошка, которую он мог относительно спокойно поднять на руки и куда-то пронести.       — Я будто в хвойном лесу, — шепчет Арсений ему в волосы.       Антон усмехнулся и плотнее его обнял, пободавшись ему о плечо носом.       — Не принимай таблетки, — просит он. — Мне нравится твой запах.       — Но… Антош, — начинает немного растерянно говорить Арсений, несильно от него отстраняясь.       Антон сильнее ухватил его и прижал обратно к себе.       — Не уходи, — не то просит, не то требует он, и Арсений послушно остаётся стоять с ним рядом и обнимать, поглаживая по спине и голове. — Ты мне теперь помимо Матильды самый близкий. Я так и не знаю, что с моей матерью, жива она или нет. Мне ещё страшно, что муж как-то доберётся до меня. Не уходи, пожалуйста, ты мне нужен. С тобой спокойнее.       На эту речь с немного грустным понимающим лицом Арсений целомудренно и нежно поцеловал его в лоб, практически в пробор волос, и сильнее сжал собственные ладони, как бы показывая, что он не отпускает, а только держит ещё и ещё крепче.       Антону это было нужно, он доверчиво пободался о него, сперва о плечо, затем о щёку и с тяжёлой головой и сбившимся дыханием поднял на него взгляд. Они стояли очень близко, у обоих некоторое стеснение доводило тело до горячих температур и покраснений. Арсений боялся смотреть ему в глаза, а Антон только это и делал.       — Арс, — шепчет он. — Я не хочу с тобой расставаться.       — Я это понял, — в тон ему тихо отвечает Арсений.       Антон покачал головой и положил ладонь ему на щёку, направляя взгляд на себя.       — Ты не понял, — говорит он уверенно. — Тогда бы так не стоял.       — Ты достоин намного…       — Брось, пожалуйста. Просто уже поцелуй меня, мне слишком страшно делать это первому.       Арсений с мольбой посмотрел на него.       — Мне всегда ещё страшнее, чем тебе. Ты очень храбрый, Антош.       — Арс, я кусаться начну, — стонет Антон, до боли сжимая его спину пальцами. — Надо же с чего-то начинать. Всегда главное начать, слышишь? Никогда не поздно. Пока ты жив — никогда. А это ведь… малость. Или ты не хочешь?       — Я боюсь, что не достоин тебя, ёлочка, — практически под нос бормочет Арсений.       Антон закатил глаза и всё же укусил его за плечо.       — Не говори так, — почти злобно отвечает он. — И я пахну сосной вообще-то. И сам решу, кто меня достоин, а кто нет, слышишь?       — Слышу.       — Понял?       — Понял.       — И?       Арсений наконец осторожно, будто к хрупкой бабочке, приблизился к его лицу, к его губам своими и очень нежно и трепетно коснулся их. Летающий повсюду их природный запах скружился вместе, придал им уверенности и в целом немного отключил им мозги. Наконец, когда основные вопросы были улажены, они могли отдаться не голове, а практически звериным чувствам. Арсений обхватил его лицо ладонями и долго, много и глубоко целовал, иногда отвлекаясь на то, чтобы мелкими поцелуйчиками осыпать его нос, щёки, даже глаза и подбородок.       Рядом с ними закрутились Жужа с Матильдой. Первая вопросительно заскулила, вторая замяукала, обе смотрели на них с большим интересом. Смутившись их пристального внимания, Антон повёл за руку Арсения в спальню, закрыв за собой дверь. Раздосадованные животные некоторое время скреблись к ним и издавали странные звуки, но лежавший спиной на кровати Антон их не замечал. Он видел перед собой только приятное и красивое лицо его любимого человека. Со светлыми голубыми глазами, обворожительным носиком и покрасневшими от смущения щеками. Он чувствовал его ответные тёплые чувства и страсть, поддавался им и разрешал себя трогать и раздевать.       Ему было страшно. В голове часто возникало прошлое. И чтобы его заглушить, он дышал глубже и глубже, силясь забыть тот запах и оставить у себя в памяти только этот — травянистый. Он старался вести себя так, как никогда бы не вёл себя с мужем. Арсений видел, как ему сложно и очень часто просто осыпал его поцелуями. То руки зацелует, то шейку, то коленки.       — Ещё ведь рано для…       — Я весь мокрый, Арс, кончай уже, — бормочет с закрытыми глазами Антон, отворачивая голову в сторону. Он похож на спящего недовольного кота, из-за чего Арсения на короткое время пробивает ласковый смешок, после чего он вновь становится более серьёзным и зажатым, гладит его и целует, будто находится на минном поле.       Очень осторожно он его полностью раздел и первое время не мог налюбоваться. Не тем, какой он восхитительно красивый, нет. А тем, какой он доверчиво открытый, смущённый и готовый на то, что раньше вызывало в нём только помесь омерзения и раздражения, и даже страха.       В самой обычной позе для секса, но и одной из самых интимных, они начали и закончили. Арсений не входил в него, пока пальцами не проверил, что можно. Пока не почувствовал достаточное количество природной смазки и не размял стенки его организма для безболезненного проникновения. И входил он потом медленно, прижимаясь к нему грудью и сразу начиная покрывать его лицо поцелуями. Антон ему не отвечал, только обнимал и увешанными собственными кольцами и браслетами руками, и длинными ногами, перекрещивая их у него за поясницей. Он был тихим, но откровенным. Мычал, а не стонал, поддавался навстречу и очень сильно просил, чтобы его обняли. Арсений с трудом держался в этой позе, но всё же двигался в нём, практически не выходя, и обнимал, как его и просили. Очень крепко. Сбившимся дыханием щекотал его красные уши и иногда извиняюще под ними целовал.       Себя Антон не пытался как-то подвести к оргазму, не тянулся к собственному члену и удивлённо распахнул глаза, когда перед тем, как кончить, Арсений стал по нему водить рукой, и после, когда всё же излился, едва успев выйти из него, облизал его член, головку, взял в рот и попробовал сделать, наверное, первый в своей жизни такой желанный минет. Он очень хотел, чтобы Антону было хорошо и приятно. Ему было. Они потом ещё долго лежали обнажёнными, обнимаясь, а рядом с ними устроились дорвавшиеся Жужа с Матильдой. Одна у ног своих хозяев, вторая клубочком между их горячими потными плечами и грудью.       Под тихое мурчание Антон вновь провалился в сон, а Арсений осторожно поднялся, накрыл полотенчиком испачканное место на постели, намереваясь потом перестирать всё постельное бельё, и пошёл готовить завтрак, давая себе мысленно слово: чтобы Антон никогда больше не пах канифолью.