stage door

Пожилая женщина в очках с острой кошачьей оправой нагибается к девушке, которая сидит с краю зрительного ряда. – Кто у вас староста? Где еще один ученик? - девушка, занятая разговором с соседкой, оборачивается на неожиданный шепот и несколько секунд обрабатывает адресованные ей слова. – И почему от вас пахнет алкоголем? – продолжает женщина, наклоняясь ближе. Пайтон понимает, что еще немного, и им из-за маленькой шалости придется серьёзно огрести, поэтому отворачивается от работницы театра в противоположную сторону, буквально ложась на одноклассницу, сидящую справа, и начинает высматривать по ряду знакомые лица, пытаясь как можно быстрее понять, кто после закулисной экскурсии не добрался до зрительного зала. Долго ответ искать не приходится. Даже если не пересчитывать ребят по списку, любой ученик этого класса мог бы предположить, кто этот «потерянный». И оказался бы абсолютно прав в своем предположении. – Нет Феликса Ли, но это нормально, – девушка пытается говорить по такой траектории, чтобы пары алкоголя, выпитого в туалете театра за несколько минут до начала оперы, не долетали до нависшей над ней женщины. Особого испуга она не чувствует – они выпускной класс, им ничего не сделают. Так что это больше из уважения к старшим, и чтобы не расстраивать женщину тем, что абсолютно никто из учеников не согласен на трезвую голову воспринимать пять часов классической итальянской (даже не немецкой) оперы с самых худших мест во всем зале. Ну, зато бесплатно, плюс отмена занятий, так что жаловаться – грех. – Он мог отойти в туалет, но он умный мальчик, так что дорогу обратно найдет, – девушка улыбается в надежде, что допрос окончен и к ней больше незачем обращаться. Не тут-то было. – Как можно уйти в самом начале первого действия? – женщина ядовито шипит и наконец-то разгибается, встает ровно и устремляет глаза на сцену, которая с балкона выглядит действительно маленькой. – Ничего вам, молодым, не интересно. – Неправда, – Пайтон отвечает сама, не в силах пропустить мимо ушей необоснованные обвинения. Да, они устали, потому что финальный год в школе давит на виски и не позволяет думать без оттенка тревожности. Да, им намного приятнее сейчас проводить вечера, отдыхая от учебы и общаясь, а не сидя на постановке, которую у них даже не было возможности выбрать. Да, может, они сейчас совсем не обеспокоены судьбами персонажей, выходящих на сцену. Но они подростки, и у них есть право просто так чего-то не хотеть, не по причине собственной «непросвещенности». Особенно в этом язык не поворачивается обвинять Феликса. – Я уверена, что отсутствующий мальчик уже смотрел эту оперу. И с лучшего ракурса, чем тот, что достался нам, – после этой ненужной фразы Пайтон снова отворачивается к своим подругам и не реагирует ни на какие возмущения в свою сторону. Феликса Ли очень злило, когда что-либо в этом мире делалось не с душой, а «для галочки». Мало того, что ради этой экскурсии ему пришлось отменить встречу с репетитором по подготовке к итоговым, так им еще и выделили самый последний ряд. Самый последний. На пятичасовой опере. Там же звук отвратительный, нельзя было хоть немного позаботиться о том, какое впечатление об искусстве останется у школьников после такого вечера? Идиоты. В общем, он был расстроен потерянным временем, немного зол на человеческую глупость, а еще очень сильно хотел курить. Поэтому, свернув от туалета в коридор, над которым висела табличка чёрного выхода, не чувствовал ни вины, ни раскаяния. Только желание выйти поскорей на свежий воздух и, желательно, просидеть там до момента, пока не закончится весь этот цирк. Постановка прекрасная, с сохранением всех классических канонов и с невероятными голосами. Феликс ходил на нее дважды: в детстве с родителями и во взрослом возрасте сам. Феликс правда любил театр и все, что с ним связывалось в его голове. Именно поэтому таких отмашек от их системы образования он вытерпеть не мог. От нажимает на ручку двери черного хода и сразу ловит на своих пальцах блики весеннего солнца. На улице прохладно из-за ветра. Он все таки не собирается проводить здесь много времени, замерзнуть не успеет. Прикрывает дверь так, чтобы ее можно было без ключа открыть с внешней стороны, и отходит на пару метров, чтобы сигаретный дым не потянуло в помещение. Прислоняется спиной к стене и поднимает расслабленное лицо навстречу садящемуся солнцу, забирая у него последнее на сегодня тепло. – Здесь нельзя курить. Феликс вздрагивает всем телом и роняет сигарету из дернувшихся пальцев. Перед ним, плотно закрыв дверь, через которую Ликс выбрался на свободу (и через которую планировал попасть обратно), стоит высокий молодой человек с растрепанными волосами, сигаретой, зажатой между губ, и значком «Администрация» на идеально сидящем приталенном пиджаке. Его голос не звучит дружелюбно, но кажется Феликсу красивым. – Но ты же с сигаретой, – спокойно улыбаясь, говорит Ли и наклоняется, поднимая упавший окурок. – Это место для работников театра, – молодой человек вычурно-оценивающе проходится глазами по стоящему у стены Феликсу. – А я уверен, что ты здесь не работаешь. – Это почему? Вдруг в этом мире есть люди, которых ты еще не знаешь, – Ликс тушит упавшую сигарету, убирает ее в пачку, достает новую и подкуривает ее, отвернувшись от молодого человека в сторону, где еще минуту назад виднелось солнце. Теперь оно оставило за собой только оранжевый след, постепенно расплывающийся по небу. Вообще-то он хотел, чтобы его прямо сейчас оставили в покое. Но шанс попасть внутрь театра есть только один – и он сейчас стоит перед ним – поэтому действовать Феликс решает как минимум доброжелательно. Молодой человек со значком администрации молча смотрит на Ли, протягивающего ему черную зажигалку, и, не подавая виду, теряется от такого предложения и от наполненных тусклым солнечным светом глаз напротив. Правила – это, конечно, важно, но иногда ими можно пренебречь. Длинные пальцы принимают протянутую зажигалку, и, подкурив, молодой человек молча облокачивается спиной на стену рядом с Феликсом, устремляя уставший взгляд на закатные яркие полосы. – Феликс Ли. Нас с классом затащили на экскурсию, – не поворачивая головы к собеседнику представляется Ликс. Не сказать, что он хотел нарушать приятное молчание, но ему вдруг стало интересно узнать, как звучит имя этого человека. Просто захотелось услышать звук. – Хенджин, Хван, – разделяя слова паузой говорит молодой человек. – Не любишь театр? – Слишком люблю, – грустно посмеивается Ли. – Поэтому не могу смотреть на представление, устроенное для «школьников, не любящих искусство». – Интересно, – протягивает Хенджин. Действительно интересно. Он всегда выходил на улицу, чтобы хоть немного отдохнуть от толпы людей, заполнявшей его театр своими громкими голосами по вечерам согласно расписанию. Он выходил, чтобы побыть в тишине и одиночестве. Но в этот раз, почему-то, его планы были нарушены подростком, спокойным низким голосом рассуждающим о вещах, с которыми Хван был абсолютно согласен. И почему-то ему захотелось поговорить еще. – Что входит в твои обязанности? – прочитав в интонации молодого человека готовность говорить, спрашивает Феликс. А Хван вдруг рассказывает ему мельчайшие нюансы своей работы. Он говорит и о глупых людях, не ориентирующихся в пространстве, и о туристах, которым иногда приходится переводить каждую запятую в программке (потому что он говорит на нескольких языках, а им, почему-то, сложно выучить даже английский), и о возможности бесплатно смотреть на истинную красоту в дни, когда людей не особо много и в зале есть хорошие свободные места. Постепенно монолог разделяется на двоих, они обсуждают любимые сцены из каких-то конкретных малоизвестных постановок, театры, которые не справляются с передачей «оригинального» посыла, смеются с того, что несколько раз посетили, сами того не зная, одни и те же премьеры, курят по четыре сигареты подряд и через двадцать минут, одновременно обратив внимание на ставшее фиолетовым небо, понимают, что не хотят друг от друга отрываться. – Мне нужно вернуться в зал или меня отчислят, – грустно, но с улыбкой, произносит Феликс, поворачивая голову к парню, стоящему рядом. – Мне нужно вернуться в зал или меня уволят, – понимающе отвечает Хван, отстраняясь от стены и поправляя рукава пиджака. Феликс следит за его аккуратными движениями, отмечает, что Хван Хенджин в его голове теперь ассоциируется с искусством так же сильно, как и здание, в которое ему через минуту предстоит зайти. И удивляется, насколько красивой ему кажется эта ассоциация. – К нам на следующей неделе приезжает новая труппа. Я их не видел, не буду рекомендовать, но… – Ликс согласно кивает и молча ждёт продолжения. – Не хочешь прийти? – Хенджин смотрит Феликсу в глаза, без попытки не показаться заинтересованным. – Да, я бы хотел, – мягко улыбается Ли. – Пришлешь мне время сообщением? – Конечно. Они немного неловко обмениваются номерами, и Хван без единого вопроса открывает перед Феликсом пожарную дверь, впуская его обратно в теплый театральный мир. Прощаются неохотно, чувствуя, что оба хотели бы провести остаток вечера совсем не там, где они должны сейчас находиться, но все же соглашаются с хоть какими-то правилами. – Мне очень понравилось с тобой говорить, – без тени сомнения произносит Феликс, стоя перед входом, ведущим в зрительный зал. – И я был бы рад обсудить с тобой то, что мы увидим… Когда? – В среду. – Да, в среду… – Ликс улыбается открыто, явно предлагая этой улыбкой свою дружбу. Хенджину эта идея приходится по душе. – Значит, после спектакля мы можем пройтись за кофе, – Хван пожимает плечами, будто для него это привычное дело – звать кого-то на свидание. – Можем, – согласно кивает Феликс, поднимает руку в прощальном жесте и скрывается за высокими дверями, из-за которых доносится сбивчивое многоголосие. Хенджин еще несколько секунд смотрит на закрывшиеся перед ним тяжелые шторы, а после разворачивается и медленным шагом направляется к своей стойке по еще пустым театральным лестницам.