Тихий вечер

      Тихий вечер. Вернее, глубокая ночь. Полная луна выглядывала из облаков, светила ярко, как никогда.       Горячий летний воздух вгонял в дрёму, но, невзирая на усталость, перо продолжало прописывать цифры: доставлено столько-то бочек, собрано столько-то винограда, осталось столько-то бутылок вина из одуванчиков. Лишь подперев голову рукой, Дилюк мог не свалиться в сон прямо на рабочем месте.       «Здесь всё верно, – перепроверял он цифры. – И здесь… И здесь… А вот тут… Да».       Облегчённо выдохнув, закрыл он книгу учёта, опрокинулся на спинку стула и, подняв руки вверх, удовлетворённо потянулся.       – Наконец-то, – встал он из-за стола, взял гроссбух и положил на полку.       Теперь можно спать – протяжно зевая, он поплёлся в спальню.       Но по пути оглянул рабочий стол. И заметил серебристую книжку.       Её нельзя не заметить: лунный свет отражался от томика, притом не столько от обложки, сколько от узора на ней, дикого и живого, как виноградная лоза. Стоило её заметить, как Дилюк невольно вздыхал, тяжело и обречённо.       Почти месяц назад, перед отправкой в какую-то экспедицию, Кэйа передал ему «лёгкую непринуждённую новеллу, что нашёл в библиотеке Ордо Фавониус», и взял твёрдое обещание с рыжего братца, что тот обязательно найдёт время и прочтёт.       Чтобы постараться исполнить обещание, Дилюк нарочно оставил книгу на столе: так своим только видом она напоминала б о себе, не давала забыть. Но проходил день за днём, вечер за вечером, и каждый раз дела наваливались с избытком: то виноград нужно собрать, то сок сделать, то повозку защитить от слаймов, то в «Доле ангелов» внезапный дебош, – каждый раз!       А книга всё лежала на столе, лежала. Кэйа пригрозил, что вернётся через месяц и проверит, читал ли. До конца месяца – два дня. А завтра всё также – сбор урожая, сопровождать бочки в город.       Когда читать? Неясно.       В итоге книга не столько напоминала о себе, сколько подчёркивала, что Дилюку не следовало давать никаких обещаний. Точно не в сезон урожая.       «Впрочем, ладно, – подумал Дилюк. – Завтра отнесу Лизе, всё равно в Мондштадт».       Если книга – библиотечная, значит, по прочтении – отдать библиотекарю.       «К тому же, Лиза не любит, когда книги не сдают вовремя», – заключил рыжеволосый юноша.       А от легкомысленного брата как-нибудь отвертится.       ***       Душно и тихо. Из окон лился свет, в лучах которого падали пылинки.       Подозрительно тихо. Ни шагов, ни шелеста страниц. На полках – молчаливые книги, хранители знаний. Ожидают своего читателя?       Постояв пару секунд, Дилюк уверенно пошёл вперёд, к рабочему месту Лизы. Она, как и ожидалось, сидела на стуле в тёмном углу и дремала, подперев подбородок ладонью. На столе была кружка чая, в котором ложка сама по себе лениво двигалась по кругу, искря слабыми фиолетовыми огоньками.       – М-м-м, – промурлыкала Лиза. Но не проснулась.       Тогда Дилюк постучал по столу.       – Тук-тук, – и ленивая библиотекарша всё-таки приоткрыла глаза.       Недовольно выдохнув, она потянулась одной рукой вверх, второй – прикрыла зев.       – Мастер Дилюк, – встала она со стула, потянувшись теперь обоими руками. – Какая встреча…       – Мисс Лиза, – протянул Дилюк книгу. – Пришёл вернуть книгу.       – Разве вы что-то брали?.. – задумавшись, она взяла томик.       – Мне передал Кэйа, – перекрестил он руки на груди. – Говорил, взял здесь, в библиотеке.       – Занятно… – Лиза пыталась бегло читать страницы. Дилюк заметил насупленные брови.       – Хм, – закрыла она книгу. – Ах, кажется, поняла. Да, капитан Альберих брал книгу, правда, не рассказывал, что передаст её именно вам.       – Я так и не смог прочитать, был занят, – продолжил Дилюк, наблюдая за всё ещё кружившей в чае ложкой. – Мне дали месяц на чтение, и закончится срок завтра.       – И вы подумали, – улыбнулась Лиза, – что книгу нужно отдать библиотеке?       – Да, – кивнул Дилюк.       – Очень мило с вашей стороны, – с лёгким смешком произнесла Лиза и взяла чашку с чаем в руки.       – В таком случае, всё?       – Не совсем, – отхлебнув чая, Лиза вернула книгу в руки Дилюку.       – Я не против, если книга полежит у вас ещё пару недель. Сезон урожая – тяжёлое время, но, думаю, через неделю вы сможете вздохнуть полной грудью и спокойно прочитать повесть.       – Вот как… – Дилюк оглядел книгу, сверкавший на солнце узор.       Возвращение томика не входило в планы Дилюка. Он слабо поморщился.       – Оу, не расстраивайтесь! – пыталась подбодрить Лиза. – В конце концов, чтение хорошей истории не может быть неприятным. А сэр Кэйа разбирается в книгах не хуже, чем в вине.       – Пх! – положил Дилюк книгу в дорожную сумку. – Лучше б с Орденом Бездны так боролся, как с вином из одуванчиков.       – А разве он не рассказывал, в чём цель экспедиции? – отхлебнула ещё чая библиотекарь.       – В чём же?       – Вместе с милашкой Альбедо они отправились на Драконий Хребет, искать новые методы борьбы с Орденом.       – И славно, – сказал Дилюк. – Этот бездельник на морозе уж точно не отлынет от работы.       – Мастер Дилюк! – возмутилась русоволосая колдунья. – Вы слишком строги к капитану.       – Пх, – он снова перекрестил руки на груди, – будто я не знаю, чем он обычно занимается.       Чай в руках Лизы снова привлёк внимание. Ложка продолжала мешать напиток.       – Почему ложка сама мешает чай?       – О-о-о! – казалось, только этого вопроса Лиза и ждала. – Это маленький дамский электро-секретик.       – Маленький дамский электро-секретик, – повторил Дилюк безо всякой интонации.       – Неважно. Успехов.       – Эх, – томно вздохнула библиотекарь. – Удачи, мастер Дилюк!       И помахала ручкой на прощание.       Дверь открыли – и тут же закрыли. Тишина и дрёма, напуганные гостем, вылезли из норок и снова расположились среди полок.       «Вот же негодник, – подумала колдунья. – Никакого любопытства»       ***       Следующую неделю ничто не оставляло Дилюку покоя.       Слаймы в понедельник, хиличурлы – во вторник; в среду опять сломалась повозка. В четверг местный алкаш праздновал день рождения: непонятно откуда у него взялась уйма моры, на которую купил половину месячного запаса «Доли ангела». Что-то выпил сам, что-то – его дружки, остальное – раздавал детям и взрослым на улице, чтобы «вкус праздника почувствовал каждый!»       Дилюк и был бы рад отказать, но выпивку успели продать до его прихода. Оставалось вызвать рыцарей и разогнать вконец захмелевших пьянчуг.       «Лучше бы купили торт», – негодовал Дилюк.       В пятницу его позвала Джинн, спрашивала про внезапно богатого «клиента». Ответил, что ничего не знает, но предложил посмотреть выставленный ему счёт.       – Боюсь только представить, сколько там цифр, – хваталась действующий магистр за голову. – А ещё эти участившиеся нападения на торговцев…       – Нападения?       – Двадцать купцов и торговцев, как один, говорят, что в лесу возле Спрингвейла вдруг падали в обморок, а, приходя в себя, видели лишь пустую повозку. И сколько ни прочёсывай, никаких следов пропажи.       – Как именно они падали в обморок, помнят?       – Хм… – Джинн перебирала отчёты. – Похоже, что… многие чувствовали боль в голове.       – Может, сильный удар камнем? – предположил Дилюк.       – Ушибов нет, – перепроверяла бумаги девушка. – Разве что ёрзали от холода.       – При тёплой погоде?       – Тоже думаю, что это странно, – Джинн протёрла глаза. – А сам ты как? – отложив отчёты, спросила. – Тебе ничего не… попадалось странного?       – Не особо, – задумался он. – Хотя хиличурлы недавно напали. Но через лес Спрингвейла мои повозки не ходят.       – Вот как… что ж, береги себя.       В субботу Дилюк твёрдо решил, что свой товар будет сопровождать сам. Ненавистные им бочки всевозможных вин и коньяков, тем не менее, слишком дорого стоят, чтобы отдать их ворам на радость.       «Им ничего не мешает и среди скал напасть», – думал он.       Хотя ничего не случилось, но день прошёл.       Воскресное же утро было потревожено испуганным Эрнестом.       – Мастер Дилюк!.. Там… Орден… – и упал от измотанности.       Лишних объяснений не требовалось: Эрнест должен был направиться с новой партией вина в «Долю Ангелов». Значит, если он побежал со всех ног назад, да ещё сказав «Орден», могло случиться лишь одно.       – Дурацкие человеки! – верещали затаившиеся в лесу маги Безнды. – Почему они не валяются в грязи? Почему не корчатся в судорогах? Ты точно видел, как раздали бутылки?! Как эта пьянь потратила всю мору!? Всю, что мы отобрали у людишек с повозками!       – Всё потратил, всё раздал, – кивал голубой маг Бездны. – И детям, и взрослым. Брали все.       – Тогда почему тупые человечишки на ногах! – гневался синий маг Бездны. – Они должны выпить весь виноградный яд, валяться в грязи и хрюкать, как свиньи!       «Виноградный яд, отобранные у людей деньги… – задумался Дилюк. – Так вот кто грабил торговцев и дал моры пьянице».       Победа над крио и гидро магами далась рыжеволосому парню весьма просто. Оставалось сообщить Джинн разгадку недавних событий.       ***       И вот, воскресный вечер. Правая половина луны светила ярче любого фонаря.       Дул слабый охлаждающий ветерок. Надоевшую жару наконец-то сменила прохлада.       Дилюк сидел на раме окна. Ноги свисали над крышей, болтали туда-сюда.       В голове – никаких мыслей. Лишь чувство усталости и измотанности.       По винограднику летали светлячки и кристальные бабочки, освещали отдельные грузди, неубранные инструменты, вёдра, тележки. Они летели плавно и неспешно, никуда не торопились, словно вся жизнь – она там, где-то впереди, сидит себе спокойно в домике, чай пьёт, готовая встречать гостей хоть завтра, хоть через час, хоть через миллионы лет, совершенно тому не возражая.       «В принципе, суматоха улеглась, – подумал Дилюк. – Дальше должно быть легче».       Развязав свои волосы, юноша дал им долгожданную свободу. Быть собранными в хвост – значит, быть символом надвигающихся дел, символом напряжения и мобилизации, как умственной, так и эмоциональной. Когда ты делаешь дела, нужно быть собранным, расчётливым и точным, ни одной запинки, ни одной ошибки. Времени на переживания и чувства нет.       Но вот – дела завершены, кудрявые огненные волосы спокойно спадают на плечи. Время отдыхать – но отдыхать почему-то неохота. Но и делать что-либо тоже.       – Ох, – вздохнул Дилюк и выпрямил спину.       «Слишком спокойно…» – подумал он и перекинул ноги внутрь.       Встал. Потянулся и зевнул. Стряхнул невидимую грязь с пиджака, поправил его.       Для чего поправлять – неясно. Но привычка выглядеть как с иголочки – исправно соблюдается, словно какой-никакой смысл в опрятном виде был.       Дилюк остановился, оглянулся. Вокруг – сплошь тишина. Она раздражала, её хотелось чем-то занять. Но не сном, нет. Пока рано.       И снова взгляд зацепился за книжку. С серебряной обложкой, отражающим свет узором.       Смотрел на неё Дилюк, смотрел. И, с тяжёлым вздохом, качая головой, он решительно схватил томик и с полным недовольства лицом отправился в свою комнату.       «Только одну главу, – дал себе условие юноша, зажигая свечи над креслом, – только одну».       Он снял пиджак, повесил в шкаф, расстегнул рубашку и сел в кресло.       «Только одну».       ***       Ах, добрый день!       Вы, верно, взяли мою книгу. Даже решились на чтение!       Ваше внимание очень приятно.       Но почему вы решились прочитать историю? Задумывались ли вы?       Что хотите услышать? Какие у вас ожидания? Какой сюжет вам по душе?       Сюжеты можно рассказывать самые разные: про перекупщиков хорошего вина, что переклеивают этикетки и продают как своё; про сокровище, сокрытое за девятью печатями, столь древними, что старше Архонтов; о героях, поднимающих восстание ради справедливости и свободы; и о могущественных мечтателях, чьи прекрасные мечты оборачивались тиранией и страхом.       Захватывающе звучит, не так ли? Но наша повесть – не такая.       То истории большие, масштабные. С размахом!       Наша повесть – более личная, будничная. Про то, с чем сталкивался каждый. Но и про то, что окружало людей испокон веков. Окружало, пугало, завораживало.       История – про древнюю неизведанную силу, живущую рядом, не выраженную никаким божеством, но от того – не менее ужасную.       Эта история – про тёмный страшный лес.       ***       Жил да был когда-то мальчик, вместе с одиноким отцом-аптекарем. Задорный был мальчишка, прямолинейный, рыжий, как солнце. И ещё – невероятно бесстрашный.       «Я буду рыцарем! – с уверенностью вещал он. – Всех своих защищу! Всех монстров победю!»       Отец, вечно занятый, лишь смотрел сквозь толстые очки и снисходительно улыбался.       Деревянный меч и упрямство были главным оружием мальчугана: меч – против гадов и чудищ, а упрямство – против насмешек и упрёков.       «Ещё мал, чтобы справиться со слаймами», – говорили ему. Или:       «Ещё мал, чтобы отбить овец у волков».       Или:       «Ещё мал, чтобы отправиться против Тёмных Магистров».       «Они призывают лёд и пламя из ниоткуда, – пугала мальчика соседка. – Там, где они, сгущаются тучи, молнии превращаются в яркие шары, убивающие всё живое. Меч твой деревянный, одни головешки останутся, если ринешься в бой, а тебя самого – льдом покроют, заберут к себе в тьму, и будешь вечной статуей стоять в мрачных залах Бездны! Не увидишь больше ни лучика солнца, ни через год, ни через век, ни через тысячи тысяч лет».       «А ведь права, с деревянным не пойдёшь, – думал мальчик. – Значит, нужен стальной!»       Но сколько б ни просил, никто и ножика не доверял. Местный кузнец и вовсе выпнул настырного паренька из кузни:       «Хватит мешаться под ногами! – кричал он в сердцах. – И чтоб ноги здесь твоей не было!»       Работа кузнеца – тяжёлая и напряжённая, требует концентрации внимания и сил, и не хотел, конечно, старый мастер злиться на мальчишку, но!       И вот, обиженный на такую простую просьбу выковать ему маленький ножик, паренёк пошёл злой, угрюмый по тропинке, пинал камень по пути. Думал он, как же бессовестно старик с ним поступил, как жестоко, несправедливо с ним обошёлся мир.       Пинал он камень, пинал с искренней злобой, пинал сильно, не заморачиваясь, куда, главное, чтобы всё дальше и дальше. И не заметил, как сошёл с тропы. Не заметил, что деревня уже далеко за холмом.       И только когда камень ударился в дерево, мальчик понял: здесь никогда не был. Незнакомые цветы на поляне, незнакомые ели с густой хвоей. Даже небо, солнце, – и те, незнакомые. Особенно – на фоне деревьев, которых так много, которые так близко, среди которых обитал один лишь непроглядный сумрак.       Дороги – не видно, что делать – неясно. Оглядывал мальчик местность, оглядывал – не находил путей обратно. Страх подкрадывался к нему, как вдруг – услышал хрипы, тяжёлое дыхание.       Прямо из тёмного леса выбежал потрёпанный, весь в лохмотьях и синяках – худощавый синеволосый мальчишка. Уставший, побитый, он остановился на мгновение и упал без сознания.       И юному герою стало не до страха. Пришла пора герою спасать свою первую жизнь.       Схватился за подмышку, перекинул руку через плечо, и – потащил. Прямо к вершине холма.       «Оттуда и деревню увижу, – думал он. – Главное – дотащить».       ***       Аделинда недовольно вздыхала. Она поднималась по лестнице, и кипевшее раздражение, казалось, булькало, стреляло горящими каплями повсюду. Заметив Аделинду, остальные горничные сразу прятались за угол.       К их счастью, главная горничная направилась к спальне мастера. Остановилась перед дверью, выдохнула, уже поднесла руку к двери, как внезапно открылась.       – Аделинда? – спросил Дилюк.       – Мастер Рагнвиндр. Опоздание на завтрак – двадцать минут.       – Прошу прощения, – он закрыл дверь.       – Вы хорошо сегодня спали? – спросила она.       – Угу, – уже спускался он.       Странно. Неожиданно.       Сложные чувства переполняли Аделинду. Ещё никогда мастер не просыпался позже рассвета, даже при большом объёме работы ночью. Что же поменялось в этот раз?       Впрочем, неважно.       Мимо неё проходили на цыпочках другие горничные. Аделинда заметила:       – Вы! – от внезапности Хилли и Моко столкнулись друг с другом.       – Д-да, мисс Аделинда! – произнесли как один.       – Полы помыть, ковры выбить, полки в кабинете от пыли очистить.       – Да, мисс Аделинда! – побежали исполнять поручения.       Качая головой, главная горничная стала спускаться.       ***       Один напиток, второй напиток, третий.       Вино, чай, кофе, чай, сок, вино. Коктейль.       Заказ один, заказ другой, заказ десятый.       Дилюк работал за барной стойкой, разносил напитки, координировал готовку блюд.       Один час, другой, третий.       Вино, чай, кофе, чай. Коктейль, сок, вино.       – Мастер Дилюк?       – Что такое, Чарльз?       – Вы третий раз льёте за край.       – Оу, – только сейчас он заметил, что вся барная стойка в вине. Часть успела стечь на пол.       – Виноват, – Дилюк хотел поставить бутылку, но выронил из рук, и лишь Чарльз чудом смог выхватить.       – Мастер Дилюк, вы… наверно, очень устали…       – Чепуха, – качал устало головой, – я смогу…       – У вас… убитый вид, мастер Дилюк, – продолжал Чарльз. – Вы так клиентов распугаете.       Закрыв глаза, Дилюк глубоко вдохнул… И медленно выдохнул.       – Хорошо, только…       – Я вытру, – выхватил тряпку Чарльз. – Поднимитесь, отдохните.       Покачивая головой, не веря ни в какую свою усталость, юноша-таки поднялся по лестнице. В голове мелькали сотни, тысячи смутных аргументов, почему он должен продолжать работу. Они мешали друг другу, толкались, кричали, такие разрозненные и сбивчивые, но все говорили «Надо продолжать!»       И все, как один, убежали, стоило Дилюку глянуть в зеркало. Бледное лицо, синяки под глазами, дёргавшееся веко.       «Проклятая книга, – подумал он. – Кэйа, паршивец».       Одной главой не ограничилось: Дилюк читал до самого рассвета. И даже не то, что читал – разве можно назвать просто чтением то, что каждый абзац, каждое слово в книге обязательно напоминали былое, напоминали радости и печали прошлого, покрытого толстыми слоями пыли. Прошлого, от вспоминания которого не чувствуешь ни радости, ни печали – только тяжёлую терпкую горечь.       Два мальчика, выросших бок о бок, – разве это просто совпадение?       Дилюк хотел выбросить книгу. Открыть окно и выбросить, забыть. Сейчас не те времена, когда стоит думать о старом. Нужно двигаться вперёд, и вперёд.       Он хотел выбросить один раз, три, десять. Ходил по спальне, яростно лохматил волосы, пытался как-то отвлечься, успокоиться. И садился за книгу снова. И снова вставал с кресла, не в силах совладать с наплывом.       С трудом прочтены пара глав. Только при рассвете, когда восход солнца был слишком очевиден, пришлось признать – пора поспать прошла, не начавшись, и битва с книгой проиграна. Оставался какой-то час, но хотя бы час сна – лучше, чем ничего.       И вот, невыспавшийся, уставший, с притуплёнными чувствами зрения, слуха, осязания, Дилюк потихоньку готовился ко сну: разделся, накинул сорочку, лёг в кровать. Стал смотреть на потолок. Деревянный, крепкий, в дождь не протекающий.       Просто смотреть надоело, и он закрыл глаза.       До ушей доносился обыкновенный шум таверны. Когда кружки ставили на стол, когда ножом резали мясо в тарелке, когда разговаривали о сегодняшних мелочах, которые были сиюминутно интересны, которые забудутся уже через десять минут. Светские беседы ни о чём, ни для чего, только для видимости какой-никакой осмысленности своих переживаний, своей точки зрения.       Так думал Дилюк, невольно слушая – пусть слабо разборчивые – подробности разговоров. Но наступил момент – и тишина.       ***       Солнце постепенно катилось за горизонт. Лёгкий ветерок игрался с листвой, касался её своей рукой словно пробегавший мимо ребёнок.       Полная летняя идиллия, тишина и спокойствие. Если б не бойкий звон мечей.       – Всё, на что способен, Оскар? – парировал удар юноша.       – Не дождёшься, Феликс, – и бой продолжался.       Один, в основном, защищался: ловкий, как кот, с левой рукой за спиной отбивал удар за ударом, иногда отпрыгивал, иногда – контратаковал. Простым движением руки мог отвести прямую атаку в сторону, сколь мощной она ни была б. Лёгкая дерзость, снисходительный тон – главные черты Феликса.       Оскар, напротив, более крепкий, широкоплечий, более прямолинейный. Он наступал на товарища в лоб, наносил удар за ударом, пытался зажать в угол, в тупик, но раз за разом – тот выпрыгивал из ловушки, оставляя Оскара уставшим, измотанным, ни с чем.       Словно мышь, на которую охотилась сова, хлестнула хвостом по клюву и была такова.       – Как же топорно, братец! – смеялся Феликс. – Так ни одну девушку не возьмёшь!       – Только погоди, – парировал Оскар. – Начнёшь ухаживать за какой-нибудь, я приду ей на помощь.       Внезапный контрудар – и меч лежит в трёх шагах от него на земле.       – Как ты кого-то защитишь, если сам за себя постоять не в силах? – ухмыльнулся Феликс.       Клинок направлен на Оскара. Тот тяжело дышит, но не двигается. Пытается придумать следующий ход.       – Хорошо, – поднимает он руки. – Сдаюсь.       – Оу, – сказал Феликс. – Как печально. Ну, что ж…       Опустив меч, он обернулся, чтобы дойти до ножен.       – Знаешь, я…       – Попался! – Оскар схватил сзади Феликса и повалил на землю. Ноги скрестил поверх его ног, обхватил торс, обездвижил его руки.       Первую минуту Феликс отчаянно вырывался, боролся, – но блок оказался крепким, Оскар никак не ослаблял хватку. В итоге Феликс сдался.       – Хах, – выдохнул он. – Ха… Ха… ха-ха-ха!       Он засмеялся, громко, искренне, и вслед засмеялся и товарищ по бою. Даже летавшие над лугом птицы встрепенулись.       – Однако ж ловко, – встал Феликс, отряхиваясь.       – А ты что думал? – сказал Оскар, растягивая руку. – На битве все средства хороши.       – Значит, так и будешь ухаживать за женщинами? – спрятал он меч в ножны. – Подходить сзади, хватать в кусты и ждать, пока сдадутся?       Оскар снял грязную рубашку и улыбнулся.       – Должен разочаровать, – стряхивал он пыль, – «схватить сзади, и в кусты» работает лишь на тебе.       В ответ Феликс кинул в спину рюкзак.       – С твоим-то красноречием, не то что девушку – козу не очаруешь.       Приодевшись, Оскар догнал братца и толкнул в плечо.       – Кто бы говорил, – и они пошли домой.       ***       – Да?       – Ммм… – схватилась за голову Джинн. – А, привет, заходи.       Дилюк закрыл дверь.       – Как и всегда, слишком много работы.       – Это не много, – качала головой действующий магистр, хотя шесть стопок бумаг с печатями говорили об обратном. – Так или иначе, – положила она одну стопку на другую и взяла её на руки, – чего ты хотел?       – Расспросить об экспедиции Альбедо и Кэйи.       – Вот как… – огромная кипа бухнулась на полку, и Джинн отряхнула руки. – Я и сама знаю немного. Альбедо сказал, есть пара идей, Кэйа вызвался помощником. Вот и всё.       – Понятно, – скрестил он руки на груди.       – Откуда ты узнал об экспедиции? – Джинн села за стол.       – Кэйа предупредил, – ответил сухо Дилюк.       «Не проронив ни слова про алхимика».       – Значит, и тебе стало любопытно, что они вдвоём делают, – улыбнулась магистр, взяв бумагу из стопки.       – Тц. Сильно хотелось.       – Он всё-таки твой брат, – Джинн водила пальцем по документу. – Ага, понятно… – перечеркнула пером какую-то строчку и начала писать что-то на чистом листе.       – И, всё-таки, интерес к брату – это хорошо.       – Я просто не хочу, чтобы этот бездельник занимался ерундой.       – Что тоже хорошо…       – А вот и я! – зашла с чайником, чашками и плюшками Лиза.       – Мастер Дилюк! – улыбнулась в знак приветствия библиотекарь. – Как поживаете?       – Угу, – ответил Дилюк.       – Ох ты, – растерялась Джинн. – Разве уже время?       – Более чем, душечка, – улыбалась Лиза и поставила сервиз прямо на разбросанные по столу бумаги.       – Но я не дописала письмо!       – Успеешь, милая, ты всё успеешь, – безо всякого стеснения Лиза стала разливать чай в чашки.       – Боюсь, чаепитие планировалось только на двоих, мастер Дилюк, – продолжила она. – Но! могу дать плюшку.       – Сами балуйтесь своими плюшками, – пошёл он к выходу, – приятного чаепития.       И закрыл дверь.       – Похоже, последние дни у Дилюка много работы, – тревожилась действующий магистр, и, чтобы как-то отвлечься, решила взять чашку чая.       – Даже не представляю, какой, – бесхитростно улыбнулась Лиза и сделала глоток чая.       – Так вот, – взяла она плюшку. – Нашла я недавно одну лёгкую новеллу про мальчиков…       На последнем слове Джинн поперхнулась.       – И там такие страсти! – продолжала Лиза как ни в чём ни бывало. – Не поверишь.       ***       Мальчик, найденный в лесу, был слаб и хил. Его бросало то в жар, то в холод.       Он не приходил в себя, но иногда кричал. Громко, пронзительно, на всю деревню – словно того разрывали волки.       – Откуда ты нашёл такого?! – допрашивала соседка.       – Он выбежал из леса! – отвечал Оскар, сам на грани истерики. – Я не знаю! Ничего больше не видел!       – Не знает он! Ох, Архонты…       А мальчик всё продолжал плакать и кричать.       – Ну и беда, – терялся в догадках отец-аптекарь. – Никогда не встречался с такой лихорадкой…       Не проходило и минуты, чтобы он не поправил свои очки или не потёр нос.       – Попробуем ещё раз дать настойку. Надеюсь, сработает.       И вроде как это действительно срабатывало. Но через день суматоха повторялась.       И так – три дня. Тяжёлых, нервных, когда только ленивый разве что не посоветовал несчастному аптекарю сделать хоть что-то. От «полезных» советов легче не становилось.       Устав от нескончаемых припарок, мазей и прогорклых удушливых запахов, Оскар решил под вечер прогуляться. Последние два часа спасённый мальчик спокойно лежал в кровати; отец, выдохшись, заснул за столом.       Закат вот-вот начинался. Ветер слабо колыхал ветви берёз. От нечего делать Оскар пинал по тропинке камень. В этот раз он пытался не сходить с тропинки.       Пинал камень вперёд и вперёд. В голове – пусто, как в банке от съеденного варенья. Когда он съел его? Вчера? Три дня назад?       Ни эмоций, ни впечатлений, – только ветер, дувший в лицо.       Вот снова Оскар на вершине холма. Дальше, у подножия, берёзы сменялись густым еловым лесом. Не видно было ему ни конца, ни края.       Оттуда выбежал загадочный мальчик. И этот самый загадочный мальчик сейчас сидел на траве, обняв колени, и смотрел вперёд, на лес.       – Меня зовут Оскар, – сказал паренёк и сел рядом. – А тебя?       – Не знаю… – он почесал затылок. – Кажется…       – Голова болит?       – Угу.       – Понятно…       Они сидели, вдвоём, смотрели на лес.       – А почему ты здесь? – посмотрел Оскар на загадочного мальчика.       Тот посмотрел в ответ.       – Не знаю… – пожал он плечами. – Наверно… – почесал затылок, – я здесь проснулся?       – Пошли домой, – встал Оскар. – Отец будет беспокоиться.       – До… Домой?       Тот был удивлён. В его глазах, похожих на далёкие звёзды, читалось искреннее непонимание.       – Домой, – протянул руку Оскар. – Ты выбежал из леса, у тебя нет дома. Живи у меня.       – У тебя… Твой дом…       Зашумели кроны деревьев. Пряди синих волос развевались на ветру.       – Пошли домой, – повторил Оскар. – И найдём тебе имя.       – Хо-хорошо, – взялся за руку и поднялся.       ***       Дилюк помнил тот день. Они с отцом шли в Мондштадт, а по пути увидели синеволосого мальчика. Потерянный, жалкого вида, сидел на коленях и смотрел в сторону леса красными от высохших слёз глазами.       – Как тебя зовут? – спросил тогда отец Дилюка.       – Кэйа, – ответил мальчик.       – Пойдём, Кэйа. Не стоит сидеть на земле.       «Ха, – думал Дилюк, гуляя возле реки. – Тёмный страшный лес. Если он такой страшный, зачем постоянно в него убегал?».       Он помнил, как часто Кэйа сбегал. Что ни день, то порывы бежать в самую чащу, бежать без оглядки, без запасов, просто бездумно и вдаль. Его снова и снова находили без сознания, обессиленным, простуженным, голодным, снова и снова приводили обратно в особняк, обхаживали, заботились, кормили. Откуда он – сбегал. Снова и снова.        – Зачем ты убегаешь? – не понимал тогда Дилюк. Но незнакомый мальчик продолжал молчать. Продолжал смотреть пустым взглядом на стену напротив.       С момента, как тот назвал своё имя, не проронил ни слова. Почему?       Маленького Рагнвиндра пугало молчание. Вроде такой же мальчик, возраст, рост. Вроде живёт в таком прекрасном доме, и у горничных всегда готов сок из закатника.       Почему молчит? Молчание – пугало.       Месяц шёл за месяцем, сезон шёл за сезоном.       – Зачем ты убегаешь? – продолжал спрашивать Дилюк.       Он молчал.       – Я не понимаю. Здесь уютный дом. Не спишь под дождём. Здесь кормят и поят. Иногда со мной тренируются на мечах, наверно, и тебя бы научили. Если папа занят, придёт какой-нибудь рыцарь из Ордо Фавониус. Они сильные, всех защищают. И я буду защищать, ведь здесь наш дом.       – Здесь твой дом, – сказал хриплый голос в ответ. Смотревший в стену Дилюк даже не сразу понял, что сказал это не неведомый призрак, а тот самый молчавший мальчик, к кровати которого приходил каждый вечер, которому надоедал вопросами, рассказами и историями.       И вот – на него, Дилюка, обратили внимание. Пронзительный взгляд, полный укора, презрения, но и – боли.       – Здесь твой дом, – повторил Кэйа. – Не мой.       Он шмыгнул носом, отвёл взгляд с ровесника. Вернулся к молчанию.       Но теперь, нет, оно не пугало Дилюка, оно – жужжало в ухе как назойливая муха. Эти слова, скрывавшиеся почти год, казались глупостью, бессмыслицей, настолько откровенной – что непонятно было, что говорить.       Хотелось разубедить, переубедить, уговорить остаться – ведь где ещё жить найдёнышу, как не в особняке, с ним, таким же мальчиком! Но все слова будто разбежались.       – А где тогда твой дом? – спросил в итоге Дилюк.       – Не знаю…       – Но почему ты убегаешь? Ищешь свой дом?       – Я ищу папу, – с обидой высказал он. – Своего папу.       – Своего?.. – Дилюк задумался. – А где он?       – Оставил меня… – продолжал мальчик. – Сказал остаться… А сам ушёл…       – Но разве папы бросают детей? – спросил – и получил гневный взгляд.       Дилюк впервые ощутил укол совести: ведь ещё недавно отец рассказывал, как бывают дети без родителей, как их иногда бросают даже самые родные. В сказке, что любила читать горничная, родной отец и вовсе отвёл брата с сестрой в лес, оставив им одну булку хлеба.       Он, маленький мальчик, осознал свою наивность. Страшная сказка оказалась правдой.       – Один офицер говорил, чтобы искать людей, нужно тренироваться, – произнёс Дилюк неуверенно. – Знать много вещей. Лес знать, животных… смотреть на сломанные ветки…       Рыжеволосый мальчик отчаянно пытался вспомнить, что же наговорил уходивший с бутылкой папин товарищ.       – Много нужно, – обобщил он. – А ты – каждый раз в обморок падаешь.       Кэйа снова бросил на него взгляд. Ни гнева, ни обиды, только… вопрошание? Недоверчивая попытка понять, искренни ли слова?       Дилюк сжался от страха. Столь пристальный взгляд, казалось, и под кроватью найдёт.       Но Кэйа лишь взбил подушку, накинулся одеялом и сказал:       – Спокойной ночи, – и маленькому Дилюку пришлось уйти.       «Он был ещё тем занозой, – вспоминал сейчас взрослый Дилюк. – Сплошная морока, ухаживать за ним, следить, тренировать. Как только его терпели?»       Река спокойно себе журчала, плыла куда-то на юг, в каменные земли Ли Юэ. Слаймы небольшой группой мирно дремали у водопада.       «Сколько их ни прогоняй, всё равно возвращаются», – сетовал Дилюк, проходя мимо.       Надоедливые, как воспоминания.       ***       – А помнишь, как в детстве ты не хотел меня брать в походы на чудищ?       – М?       Яркий полумесяц, звёздное небо. Безветренная ночь, полная звуков сверчков.       Вернувшиеся со службы в городе братья отдыхали неподалёку от леса. Лежали на траве, наслаждались видом.       – Не помнишь? – Феликс вертел в руках жёлтый цветок одуванчика. – Я только-только выздоровел. Меня даже назвали Феликсом потому, что казалось чудом, что я выжил.       – Это я помню, – поднял спину Оскар и положил голову на колено. – Но походы?       – Ага, – поднялся вслед Феликс. – Ты любил гулять возле деревни и воображать, как своим мечом рубишь головы всем на свете монстрам.       Облокотившись на колени, тот положил голову на ладонь и стал смотреть на Оскара.       – Не вспоминаешь? – мягко улыбнулся Феликс, смотря брату в глаза. – Ты не хотел меня брать с собой, говорил, второй меч откуда возьмёшь, или что герой всегда один. Но меч нашёлся, и пришлось воображать монстров на нас двоих.       – Пх, – мотнул головой Оскар. – Пха-ха… Что за глупости…       – Но это твои глупости.       – Может быть… не помню…       Оскар смотрел на месяц. Яркий белый свет, успокаивающий, обнадёживающий, отвлекающий от земных тревог.       – Знаешь, – произнёс Феликс. – На самом деле, я счастлив быть с тобой.       – М? – Оскар повернулся к нему лицом. Тот проводил пальцами по траве.       – Я рад, что… Что ты всегда рядом.       Оскар увидел искреннюю улыбку. Не лукавую ухмылку, не ехидную усмешку, – нечто странное для человека, от которого ждёшь только иронии.       – Спасибо, – обнял он Оскара за шею и положил голову на плечо.       – Это ещё что?       – Не пущу, – сказал самодовольно Феликс. – Мой мальчик. Мой бесстрашный рыцарь.       – Ха. Вот наглец.       ***       Закончив инвентаризацию в таверне, перепроверив каждую каплю каждого вина и сока, Дилюк решил поскорее отправиться обратно в особняк. Постоянно маячившие рыцари Ордо Фавониус напоминали о многих неприятных вещах. Например, об изнурявших тренировках на мечах, о заучивании многочисленных правил рыцарского кодекса; о чтении толстых непонятных талмудов об истории и культуре, которые не входили в подготовку, но которые отец считал обязательным для изучения. Особенно претила «правильная» постановка речи – ведь, по мнению Крепуса, каждое слово обязано быть выверенным, вплоть до интонации.       За неправильный жест, неправильное толкование, за некорректное слово или даже оттенок произношения, – в лучшем случае, выговор, в худшем – розги.       – Разве ты не хотел быть рыцарем? – недоумевал Рагнвиндр-старший. – Быть рыцарем – значит быть совершенным во всём.       Чем дальше, тем больше он старался. Дилюк искренне хотел превзойти все ожидания отца, быть настоящим наследником его дела, идеальным сыном с изобретательным умом и пламенным сердцем. Но сколько ни старался Дилюк, всё равно находился повод для недовольства.       В отличие от Кэйи. Пусть он и тренировался столь же усердно, но – ни замечаний, ни критики не получал.       – Как так получается? – возмутился однажды Дилюк, когда после боя они отдыхали у реки. – Произнёс ты один раз нудные слова – никаких претензий. А у меня…       Кэйа усмехнулся.       – Несправедливо, – сказал он.       – Старайся больше, Ди, и, быть может, папочка наконец похвалит.       – Как будто я не стараюсь.       Подвязав волосы, Дилюк присел над водой, чтобы умыть лицо. Но не успел черпнуть воды, как его просто толкнули в реку.       – К-Кэйа?! – рвал и метал он.       – Ничего не знаю, – улыбался тот пуще прежнего. – Давай догоняй.       Конечно, это сошло с рук негоднику. Но, к счастью Дилюка, в его сторону Крепус ограничился предупреждением и просьбой переодеться к ужину как можно скорее.       «Как был негодником, так и остался», – думал Дилюк сейчас. Хотя и почти не вспоминал, каким был приёмный брат в первые года.       Холодный, замкнутый, озлобленный на мир ребёнок – совершенно не тот Кэйа, который представляется всем сейчас. Но – именно таким был потерявшийся мальчик, найденный на окраине леса, сбегавший раз за разом в поисках своего отца.       И хотя побеги прекратились, характер – в большинстве своём – остался тем же.       ***       Иногда Оскар, будучи маленьким, просыпался по ночам. То ли от невыносимой летней духоты, от которой горело лицо, то ли от излишне яркого света луны и звёзд, что прорывался сквозь занавески.       Просыпался и сонно оглядывал всё вокруг. Встревоженное сознание активно искало виновника, и не могло успокоиться, пока не находило что-нибудь неправильное.       Таким неправильным иногда оказывалась пустая кровать Феликса.       Куда он мог выйти из дома? Вышел ли сам?       Может, его похитили? Но кто похитил?       А почему именно Феликса? Почему не золото? Или лекарства?       Лекарства очень дорогие, говорил отец. Дороже золота.       Так что случилось? Непонятно.       Оскар решил сам найти Феликса. Накинув рубашку, вышел из дома и сразу же нашёл братца. Тот просто стоял возле леса, в метре от деревьев, недвижимый, смотревший куда-то вглубь.       – Феликс? – крикнул Оскар. – Феликс!       Тот не отзывался.       – Феликс? – подошёл Оскар. – Ты чего?        Не отвечал. Освещённый полной луной, просто смотрел во тьму леса.       – Пошли, – тянули его в сторону дома. – Нас потеряют, если не вернёмся.       Феликс всё равно не отвечал. Но – послушно пошёл туда, куда тянул его брат.       Оскар уложил его в кровать, и лёг сам. Долгое время ещё не спал, следил, как бы Феликс снова не вышел из дома.       И не заметил, как заснул.       ***       Однажды Кэйа снова пропал.       Дилюк воспринял особенно остро. Ведь он старался как-то поддерживать приёмыша, как-то вовлечь в жизнь особняка. И вроде даже получалось!       Когда они отдыхали на пляже, предложил собирать ракушки. Кто больше соберёт, тот победит. Почти сразу выиграл Кэйа – тот раздавил несколько гидро слаймов, что набрали в себя раковин и лениво двигались вдоль берега.       Бои на мечах тоже вместе. Вначале – деревянных: Дилюк отыгрывал роль злого хиличурла, а Кэйа пытался отбить атаки. Потом – менялись ролями.       Они обедали за одним столом и учились тем же предметам. Где-то Кэйе помогал Дилюк, где-то – последний просил помощи брата.       Постепенно замкнутый ребёнок стал чуть более общительным. Холодность сменилась сдержанным, но – дружелюбным тоном. От озлобленности остались только сарказм, ирония и хлёсткие насмешки.       Казалось, теперь-то они понимают друг друга. Казалось, если оступится один, другой тут же придёт на помощь. Чтобы потом улыбнуться, сказать, какой тот, оступившийся, дурак, глупец. Добродушно, без обид.       Но вот – Кэйа снова пропал. Исчез.       Вероятно, сбежал.       Дилюк не мог поверить. Не понимал, как такое возможно.       – Его выбор, – разводил руками отец. Хотя и он не радовался.       Шёл дождь, сутки напролёт, который день. Шёл что утром, что днём. Что вечером, что ночью.       Иногда прерывался. Почти сразу шёл снова.       Если следы и были, вода их давно смыла.       – Я найду его! – собирал вещи Дилюк. – Я найду его!       «Нужно только припасы, меч, палатку…»       Все вещи перехватывали слуги и сам Крепус.       – Хватит, – говорил он, держа его за плечи.       – Я найду его, – повторял Дилюк, словно зачарованный. Повторял, мотая головой.       – Я найду его!       Рагнвиндр-старший дал сыну пощёчину.       – Оставайся в комнате. Пусть Ордо Фавониус займутся поиском.       Дилюк не верил. Не хотел верить.       Но сутки прошли, прошли и вторые. Дождь сменился солнцем, солнце вновь сменилось дождём.       Никаких новостей. Ни через неделю, ни через две.       А через месяц беглец сам постучался в дверь.       Стоптанные пыльные ботинки, рваная грязная куртка. Когда-то белоснежная рубашка теперь жёлто-серая, потная, с кровавыми пятнами. Спутанные сальные волосы потеряли благородную синеву, они казались просто копнами чего-то иссиня-чёрного, жирного, неприятного на ощупь.       – Привет, – улыбнулся на мгновение Кэйа открывшей дверь горничной. – Могу?..       Растерянная, она просто отошла, и тот перешагнул порог.       – Как всегда, светло и просторно, – положил рюкзак на пол. – Ничего не поменялось.       В этот же миг Дилюк вышел из библиотеки, думал идти в свою комнату. Услышав, что кто-то зашёл в дом, он подошёл к перилам посмотреть на гостя. И увидел его, почти забытого за месяц, но всё равно – ужасно знакомого.       – А не так я представлял встречу блудного сына, – отшучивался Кэйа перед молчавшей горничной. – Мне казалось, будет драматичнее.       Ужасно знакомый, знакомый до безобразия, до каждого мелкого жеста, до движений губ, до манеры рассказывать эти длинные, путавшие всем голову речи.       Стремглав Дилюк помчался к лестнице, вниз.       – А вот нет, – продолжал Кэйа, слыша приближавшийся топот. – У тебя такой вид, душка, словно призрака видишь. Успели хоронить раньше времени? Какая, однако, подлость. Так быстро терять надежду – звучит как преступление.       Он качал головой.       – О, – воскликнул Кэйа, увидев спустившегося брата. – Привет, Дилю…       Не договорил: ударили по щеке.       – Ха… Думаю, я…       Снова пощёчина.       – Заслужил… – без иронии заключил беглец. И посмотрел в его глаза.       Полные обиды, ярости. Пылавшего искреннего гнева.       Кэйа попытался улыбнуться, принять виноватый, усталый вид. Мол, да ладно, что было, то было, просто шутка, посмеялись и забыли.       Но Дилюк дал третью пощёчину. Не в силах выразить себя иначе.       Даже имя не в силах произнести. Застряло в горле, как все слова, что хотел сказать при встрече. Слова обиды, непонимания, слова тоски и отчаяния от одиночества, от того, что его бросил верный, близкий друг. От того, что Кэйа казался таковым – и исчез, словно ничего и не было.       Сейчас слова требовали действий. Действий беспощадных, решительных, жестоких.       – Прости меня, – четвёртая пощёчина.       – Хватит… – выдавил из себя Дилюк, стиснув зубы. – Хватит…       Он не хотел бить. Но не мог не бить.       Он чувствовал, как дрожавшие руки требовали крови, расправы.       Расправы над предателем.       Как можно расправиться с предателем? Прибить его? Задушить? Ударить в нос кулаком? Разбить голову об стену?       Толкнуть на землю, затоптать, пинать до смерти?       Он не хотел крови. Но кровь будто хотела сама.       – М-мастер Дилюк… – наконец осмелилась подать голос горничная.       Она стояла тут, наблюдала, словно в трансе. Видела его тяжёлое дыхание, трясущиеся руки.       Нет, сказал себе Дилюк. Нет, он этого не сделает. Не сделает.       – Прости меня, – повторил Кэйа, с нотой отчаяния. Словно до сих пор надеялся на прощение.       – Что происходит? – спустился Крепус. И, увидев пасынка, застыл на месте.       – Добрый вечер, мастер Рагнвиндр, – улыбался как можно искреннее Кэйа. – Надеюсь, вы не потеряли меня.       Постояв молча секунду, тот крикнул:       – Аделинда!       – Д-да! – ответила горничная у входа.       – Согрей воду для мытья. И для стирки.       – Да, мастер Крепус, – и побежала исполнять поручения мастера.       Тот же подошёл к сыновьям.       – Дилюк, – положили руку на его плечо. – Ступай в комнату.       Без лишних вопросов, подавленный Дилюк поднялся по лестнице.       Он сел на кровать. Облокотился на колени. Закрыл глаза руками, чтобы немного подумать, выдохнуть.       Но – не получалось, голова чесалась от мыслей. От чувств обиды, отчаяния, гнева.       От злости на самого себя. На мысли, которые он не мог иметь, которые нельзя иметь. На мысли, образы того, как хотел убить.       «Так вот как… ты меня любишь», – смеялся Кэйа перед глазами брата. Смеялся, пока душили горло.       «Хватит…», – хрипел Кэйа после удара головой об стену. – «Пожалуйста…» – но рука, державшая за волосы, не остановилась, удары шли один за другим.       Дилюк не мог сидеть, он вскочил, зашагал по комнате. Эти образы перед глазами сводят с ума. Они перед глазами, они здесь, в этой комнате, убивают брата снова и снова.       Нет. Это не мысли. Это сам Дилюк – убийца.       Он ворочал головой, взъерошивал волосы. Он задыхался, открыл окно, но за окном – столь же душно. Он снова взъерошивал волосы и продолжал бродить по комнате, словно загнанный зверь.       Да. Он загнанный зверь. Собственные мысли загнали в угол.       Дилюк не понимал. Ничего. Совершенно.       Он потерялся. Что он испытывал? Обиду? Вину? Ярость? Жажду мести?       Тогда почему чувствовал лишь страх?       Дилюк сидел на кровати, облокотившись на колени. Он закрыл лицо и дышал в ладони.       Его брат вернулся. Он вернулся.       Он должен быть рад. Но радости не ощущал. Ни капли.       ***       Просто отмокать в воде – страшно скучное занятие, отметил Феликс. Поднимаешь руку из воды, плюхаешь в воду, – вроде и брызги, и развлечение, но – всё не то. Всё не то.       Совсем не как в детстве, где позволял себе роль страшного подводного монстра, что нападает на одинокого героя (Оскара). Сейчас такие выдумки кажутся до смешного наивными.       Феликсу не было весело. Он лежал в этой деревянной ванне, массируя лоб, пытаясь понять, что вообще произошло.       Он пропал? На месяц? Нашли у леса в разодранной одежде?       Дикость. Но, видимо, правда: одуванчиков сегодня резко больше, чем «вчера».       «Вчера, – думал Феликс. – Ха. Вчера!»       Когда же было то самое «вчера»? За пару дней до принятия в рыцари, вспоминал Феликс. Они с братцем бились на мечах, на полянке за домом. Феликсу снова удалось выбить клинок из рук топорного Оскара, с его-то предсказуемыми движениями. Правда, предсказуемыми до тех пор, пока оружие в руках: в тот раз братец просто набросился с разбега на Феликса, повалил на землю, выхватил меч и приставил остриём к горлу как победитель.       Хотя, вспоминал Феликс с усмешкой, не повезло Оскару, сбили с ног и выхватили меч обратно. Да, лицезреть удивлённое лицо самодовольного дурачка – удовольствие немеренное. В его глазах читалось непонимание, как иллюзия победы – ЕГО победы – посмела рассыпаться.       «Так и надо, – думал Феликс. – Нельзя расслабляться».       Затем они пошли домой, под вечер. Уже всходила полная луна. Они с братом поужинали, поболтали, подготовились к завтра, легли спать…       И вдруг Оскар, красный как помидор, то бьёт по лицу, то трясёт, то почти душит, и – без остановки кричит. Что именно кричал, Феликс не запомнил, но громкость, злость, остервенелость – от них нервно ёжился даже здесь и сейчас, в ванной комнате, в окружении тишины и горячей воды.       Впрочем, уже не такой горячей.       Феликс прикусил губу. Так хотелось думать, что случился розыгрыш, что все вокруг решили притвориться, чтобы потом дружно выкрикнуть «Сюрприз!», поздравить с каким-то пустяком вроде посвящения, или ещё что.       Какое «пропал в лесу», какая рваная одежда – на теле ни царапинки! Ни на ногах, ни на руках, ни на груди и животе. Попытался как мог исследовать спину, ягодицы, но и здесь – на ощупь ни ранки.       Что это за внезапная пропажа, в лесу, на месяц, – если нет следов, ни ссадин, ни рубцов, ни синяков, одна лишь рваная одежда. Если рвалась одежда, почему не ранено тело? Как в такое можно поверить?       И всё же – реакция Оскара слишком острая. Такой испуг не сыграть, не придумать.       Испуг. Страх. Даже странно думать, но да, страх. Феликсу было до боли смешно: Оскар, такой большой мальчик, в порыве бешенства орал благим матом, не стесняясь, бил блудного брата; его гнев сдерживали всей деревней, хватали за руки, отгоняли, он вырывался, хватали ещё раз, вырывался опять, и успокоить удалось лишь ударом кулака – благо у кузнеца рука тяжёлая.       Правда, не факт, что, очнувшись, сорванец не возьмётся за старое.       Казалось бы, не такого приветствия ждал Феликс. Но испытывал он лишь сочувствие. Как-то сразу понял, что совсем не ненависть двигала Оскаром, нет, не в ней причина наваждения.       Но в страхе. Оскар боялся, что чуть не потерял брата. Оскар не знал, как выразить свой страх, и копил этот страх день за днём. Он переживал и боялся, что не встретится вновь. Феликсу легко представлялись картины, как этот безрассудный рыжик бежит стремглав по лесу и зовёт его, громко выкрикивая имя. Как лежит на кровати и ворочается, не в силах заснуть от тревоги. Как смотрит на тушёное мясо с яблоками, своё любимое блюдо, но – не чувствует никакого аппетита, лишь желание выкинуть тарелку в окно.       Это казалось до ужасного смешным. Какое-то дурацкое ребячество. А ведь не так давно хорохорился, какой прекрасный и самостоятельный, как однажды обязательно найдёт и одолеет Тёмного Магистра, одного из тех, самых страшных и ужасных монстров на земле, и после этого найдёт верную жену и будет счастливо воспитывать семерых детей.       Хорохорился, да. А теперь посмотрите – разве не смешно, делать такие потешные истерики? На глазах всей деревни? Вот только, насколько казалось смешным, настолько же болезненно воспринимал всё Феликс. Этот выпад, без сомнения, показывал, насколько он, приёмный найдёныш, небезразличен выросшему здесь деревенскому мальчику. А ещё – заставлял задуматься самого Феликса, а насколько лично ему небезразлична судьба Оскара? Того, кого называл братом всю осознанную жизнь? Того, с кем ссорился и мирился, с кем воевал и дружил?       Как Феликс поведёт себя, узнав дурные вести о брате? Что он бы сделал, если б Оскар пропал? Был бы ранен? Убит?       Так хотелось, чтобы этот выпавший из памяти месяц казался шуткой. Слишком много неудобных мыслей и чувств он вызывал. Было бы проще, если б притворились, что дела идут нормально, как они и должны идти.       Но нет. Приходится думать. Вопросы лезут сами собой, и – не сбежать от них, ни спрятаться.       ***       – П-п-п… прости меня… – слышалось сквозь всхлипы и шмыганье носом. – П-п… пожалуйста… прости…       На улице шёл дождь, негромко стучал в окно. Несмотря на скрытую тучами луну, в комнате, казалось, было светло. Достаточно, по крайней мере, чтобы разглядеть рисунок обоев. Изначально красный с золотым узором, в слабом ночном свете казался иссиня-фиолетовыми, с серебристыми нитями, что переплетались друг с другом как виноградные лозы.       Дилюк непроизвольно всматривался в узор. Или смотрел сквозь него? Или, может, не в линиях дело, но – в их неизменности? Пройдёт год, пройдёт второй – а рисунок останется прежним. Не то, что вечно переменный, вечно беспокойный человек.       – Я… Я не… Прости-и… Я не… Я не знал…       Спокойствие. Наверно, именно это испытывал Дилюк. После месяца переживаний, после того выплеска эмоций у входа, после всех мыслей и чувств, от которых болела голова.       Спокойствие. Но не умиротворение, нет. Умиротворение – это спокойствие тёплое, как весеннее солнце. Здесь же – до ужаса холодное и безразличное. Отстранённое от мира, с высокомерным омерзением глядящее на его вечные бессмысленные страсти.       Где-то глубоко внутри Дилюк понимал: брат раскаивается. Он как бы слышал извинения, как бы чувствовал спиной горячее дыхание, слёзы. Как бы ощущал, насколько крепко Кэйа обхватил грудь руками, насколько сильно прижал к себе.       Но все слова, все жесты – будто не касались его. Не воспринимались им. Словно сознание потерялось в узоре обоев, слилось со стеной. И все сбивчивые попытки Кэйи объясниться – разбивались об эту стену, глухую, толстую, бесконечно непроницаемую стену крепости.       Крепости, внутри которой спрятался Дилюк.       Дождь тихо барабанил по окну. Нервное дыхание постепенно успокаивалось. Слова замолкли. Ему показалось, что почувствовал запах мыла. Показалось забавным.       Хотелось спать. Вечер был слишком долгим.       – Я искал отца.       «Что?..»       – Я думал, что… Смогу найти его… Помнишь, как… Как ты сказал мне… Чтобы искать людей, нужно… Лес знать… Животных… Знать, как следы находить… Помнишь?..       Как же не помнить? Он, юный мальчик, сидел у кровати столь же юного мальчика и гадал, о чём тот думает, о чём молчит.       Дилюк не мог не помнить эти вечера.       – Знаешь, – усмехнулся Кэйа, – я подумал тогда, до чего ты странный. Такой наивный, такой простой… Всегда с крышей над головой, с отцом, который рядом, не оставит… Я не понимал тебя, и твои дурацкие вопросы.       Он обнял брата сильнее, уткнувшись лицом в шею.       – Так забавно… Сколько раз я сбегал, и всё равно… Оберегали меня, кормили, лечили… А я… Я думал о своём папе… о том, как бросил меня… как я не хотел бросать его…       – Я ведь… – Кэйа зашмыгал носом. – И остался тут ради него… Я думал… Научусь у ваших фавониусов, ха-ха…       Он смеялся. Он вздрагивал с каждым смешком.       – Я такой идиот… Прости меня…       «И сколько лет прошло с тех пор?» – думал Дилюк, смотря в окно. Окно гостиной комнаты, роль которой отвели старой спальне братьев.       Раздетый, готовый ко сну, с перекрещенными руками, сидел он на кровати, прислонившись спиной к стене. За окном шёл дождь, тихо барабанивший по стеклу. Ничего интересного, необычного, или особенного – просто дождь.       Комната казалась до безобразия пустой. Пустой шкаф, пустой стол, унесённая вторая кровать; никаких разбросанных Кэйей рубашек, никаких стопок недочитанных Дилюком книг.       Как полноправному хозяину поместья, благородному юноше следовало спать в бывших покоях отца, прежнего мастера. Там и одежда, и накопленные за года трофеи, и множество подаренных безделушек, которые рука не поднимется выкинуть. Взамен этого, провести ночь в гостиной, в очищенной от старой жизни комнате – странное решение. Странное, неразумное, абсурдное.       Но Дилюк здесь. В когда-то своей кровати. Сидит, раздетый. Периодически оглядываясь на книгу, с серебристой обложкой, на прикроватной тумбочке.       Читая книгу, ощущал, что и книга читает его. Как юноша занимался переучётом в «Доле ангела», так и история пробегалась по полкам его памяти, проводя ревизию самых дальних, самых болезненных воспоминаний.       Последний побег Кэйи. Месяц, полный страха и непонимания, когда учебники сыпались с рук и еда не шла в горло. Исчезнуть за пару дней до приёма в рыцари – и появиться снова, на пороге дома, с наглой улыбочкой, мол, «давайте забудем».       Не так ли?       «Давайте закроем глаза и представим, что никто никуда не сбегал».       И ведь закрыли. Забыли.       Или же – нет?       Или, быть может, это забыл только Дилюк?       Что он сделал следующим утром? Казалось, больше не терзала неизвестность. Кэйа признался и раскаялся. Казалось бы, вот, причины побега, аккуратно разложены, полностью на виду. Но как к этим причинам отнёсся Дилюк? Воспринял ли искренность? Простил ли глупого брата?       Нет.       Странно осознавать это сейчас. Уязвлённый и брошенный, Дилюк-таки не смог простить Кэйю. Не смог принять его одиночество, понять его отчаяние, сумасбродство.       Но закрыть глаза, скрыть свою рану – удалось. Скрыть обычной дружелюбной улыбкой. Как Дилюк, будучи подростком, всегда и делал.       Ведь, невзирая на трудности, главное, не отчаиваться, не так ли? Не отчаиваться и протягивать руку своим товарищам. Так учили рыцари, так учил и отец.       Тем утром Дилюк протянул руку. Пошли вперёд, мол, дорогой братишка, зачем стоять на месте. И Кэйа мог посчитать…       Нет, не просто мог – он действительно посчитал, что его простили.       Наверно, и Дилюк убедил себя, что простил.       Какая обоюдная наивность.       «Надо было выбросить книгу», – сетовал Дилюк, накрываясь одеялом.       За окном всё барабанил дождь.       ***       Сегодняшний вечер в таверне на удивление спокойный, если не сказать – сонный. Никаких внезапно богатых алкашей на горизонте, все клиенты тихо болтали сами с собой о рутине последних дней или молча вкушали ужин после тяжёлого дня.       Раз выдалась минутка, Дилюк решил протереть стаканы. Он протирал их час назад, но что мешает протереть снова?       – Дерьмово выглядите.       – …И вам добрый вечер, сестра Розария.       Дерзкая, бледнолицая, несмотря на высокий каблук, незаметно и бесшумно она оказалась за барной стойкой. Говорят, её, несовершеннолетнюю, нашли у разбойников, но взамен суда и наказания отдали церкви, для исправления и наставления, для усмирения диких нравов.       Если так, то церковь в её усмирении оказалась бессильна.       Дилюк поставил стакан и, достав бутылку вина из-под стойки, наполовину заполнил.       – Благодарю, – взяла напиток в правую руку.       – Знаете, мастер Рагнвиндр, – произнесла утомлённым голосом. – По вашему лицу можно угадывать мысли.       – Неужели, – Дилюк принялся за другой стакан. – И о чём я сейчас думаю?       – Полагаю, сэр Кэйа в центре внимания, – оперев голову левой рукой, она сделала глоток вина.       – С чего вдруг? – он поставил стакан и взялся протирать новый.       – Вы особенно хмуритесь, когда капитан достаёт вас, – сказала сестра безучастно, побалтывая вино. – Для остальных клиентов ваше лицо – просто утомлённое.       – Не понимаю.       – Когда капитан приходит и докучает своими пьяными глупостями, вашу сердитость сложно не заметить, – она сделала глоток.       – Может быть, – устало ответил он. – Однако сэр Альберих больше месяца в экспедиции.       – И в этом загадка, – болтала она стаканом. – Хмурость есть, а Кэйи нет. Отсюда предположение: вы размышляете о чём-то, с ним связанным.       – Тц, – Дилюк стал протирать третий стакан.       – Забавно, не так ли? – слабо улыбнулась Розария. – Казалось бы, человек давно не здесь, и видеть его уже сколько никто не видел… Но в мыслях остаётся, уходить не собирается.       – Сегодня вы весьма разговорчивы, сестра, – сказал он, глядя исподлобья.       – Может быть, – улыбалась она. – Обычно я прихожу, чтобы молча насладиться сценами мелких праздных диалогов или споров ни о чём. Наблюдать за лицами, вслушиваться в слова, ухмыляться реакциям. Обычно самые интересные споры – между двумя красавцами…       – И пусть сегодня только один, – допив вино, она положила пару монет, – я всё равно довольна.       В этот раз Дилюк отчётливо слышал стук её каблуков. Сопроводив взглядом монахиню, он тряхнул головой и вновь сосредоточился на стаканах.       Только рутинная работа и могла отвлечь от разных мыслей.       ***       Что чувствует человек, который бежит сквозь лес? Спасаясь от угрозы, убегая всё дальше, всё глубже?       Полагаю, страх. Страх безграничный, всеобъемлющий, захватывающий человека от ног до кончиков пальцев.       Страх. И вселяющее ужас одиночество.       Один на один с неизвестной угрозой. Которая всё ближе и ближе. Ближе и ближе.       Не гуляйте в ночном лесу, мой милый читатель. Страшные чудища поджидают в темноте. Невиданные доселе кошмары, кровожадные и жестокие.       Однажды с таким встретился юный пастушок по имени Ганс. Простой и наивный, следил он за овечками, но не столько следил, сколько воздыхал о любимой Маргарет.       Ах, Маргарет, Маргарет! Тонкие ручки, кукольные ножки, русые волосы до плеч, задорно блестящие на солнце. Стоит шутку рассказать или глупо сплясать, как заливается смехом, таким радостным, таким звонким! Так и охота поднять на руки и убежать, далеко-далеко, в неизведанные земли, где вечное знойное лето и никакой работы.       И пока Ганс мечтал одним, казалось, спокойным тихим вечером, упустил пастушок одну из овечек: выскочил из деревьев волк и, схватив за горло, потащил вглубь леса. И так быстро, так внезапно всё произошло, что опешил юный Ганс, не сразу решил, что делать.       Но, следуя долгу, он схватил посох, приготовил дубинку и ринулся спасать.       И странное, однако, дело: волка нашёл через минуту, и не столько целого волка, сколько шкуру его, словно вытащили из хищника скелет его и органы, оставив кожу с окровавленной дырой.       А овцы и след простыл. Лишь негромкое мление вдали указывало путь.       Ганс спешил. Вглядывался в кусты, искал сломанные ветви, следы лап на земле, – любые зацепки. Однажды он уже терял овец, и строгий отец нещадно порол негодника за каждую потеряшку.       Не хотел наказания наш глупенький Ганс, вот и спешил всё глубже в лес. И неважно, что становилось темнее, что деревья попадались толще, ветвистее. Не задумывался он, что настоящие волки в одиночку не нападают, только стаей. Не осознал до конца, что от волка того осталась лишь выхолощенная шкура, пустая оболочка с огромной дырой.       Не задавался вопросом «почему».       Юный пастушок бежал, не думая, бежал за дрожащим блеянием несчастной овечки. Потому он поздно заметил хруст костей под ногами, поздно уловил запах гнившей падали. Поздно почувствовал промозглый холод. Поздно заметил иней на деревьях.       Поздно, слишком поздно услышал громкое, беспощадное чавканье, с которым вытянутая костлявая пасть впивалась в жирную мясистую овечку, что никогда не поверила б в такой конец своей скучной жизни.       С двух людей ростом, костлявое и тощее, чудище вырывало зубами все внутренности, выдёргивало кишки руками, копошилось в крови и органах словно в спешке. И, отыскав заветное сердце, в свете полной луны, в блеске брызг крови по бледной коже, вонзилось острыми клыками в него, жадно и громко причмокивая.       Нет больше овечки, дошло до Ганса. Ещё немного, понял он, и его самого не будет.       Нужно бежать, думал Ганс, бежать и бежать, всё дальше от зверя, всё дальше от леса, его ужасных холодных глубин. Нужно бежать без остановок и передышек, чтоб не услышать вновь отвратительного чавканья, не попасться под когтистые лапы или острые клыки.       Нужно бежать, чтоб никогда не встретить вновь эти голубые глаза, этот пронзительный холодный взгляд, от которого в страхе замирает сердце.       И пусть выжил наш маленький Ганс, помни, читатель: не ходи в лес. Он тёмный и страшный. Полон невиданных чудищ. Ужасных, отвратительных.       И очень голодных.       ***       Дилюк лежал в комнате над таверной и размышлял о жизни, Тейвате и вообще.       Один из вопросов, что неизменно возникал в такие моменты: а не сделать ли алкоголь дороже? В перспективе, чем дороже вино, тем меньше спрос, а чем меньше спрос, тем меньше пьют.       Но если поднимать цену, то под каким предлогом? Явно не под лозунгом «Сделаем Мондштадт трезвым вместе!» Тогда под каким?       Внезапное необоснованное повышение может повлечь массу проблем: от ажиотажа из-за страха ещё более высоких цен – до потери репутации на фоне слухов и домыслов, пущенных конкурентами.       Остаётся единственная стратегия – продолжать дело как есть, следовать стандартам качества, чтобы никто не отравился в твою смену. И надеяться на засуху: меньше винограда вырастет – меньше вина получится, а вины твоей нет.       Конечно, есть вариант лично, под покровом ночи, вырубить пару виноградников. Но если кто заметит или поймает, даже верные слуги сдадут с потрохами.       Впрочем, то лишь праздные мысли. Отвлечение.       Это словно разглядывать чайный сервиз в посудной лавке, посреди которой стоит митачурл. Почему здесь митачурл, откуда взялся, что с ним делать, – вопросы сложные, требующие долгих кропотливых разбирательств. Настолько долгих, что легче делать вид, мол, и нет вовсе митачурла. Стоит же вроде, никому не мешает.       Но он есть. Массивный гуманоид в маске, необъятный, возвышающийся над людьми.       Митачурл в посудной лавке. Странная метафора.       Но возможно ли подобрать лучше?       Чем дальше читал Дилюк историю, тем меньше хотелось продолжать. Подступал комок к горлу, неприятный, мерзкий, словно пачкавший всё изнутри.       Так хотелось избавиться от боли, от сложного клубка чувств. Так хотелось обвинить книгу в безответственности, в неуважении к читателю и его душевному спокойствию.       Но это всё – пустые желания. Если кто безответственен – лишь сам Дилюк.       Раньше казалось, если прошлое просто оставить позади, можно легко пойти вперёд. Но прошлое – вот оно, рядом. Не уходит, сволочь.       А вы всё делаете вид, что митачурл уже пропал из лавки и более не появлялся.       Пора признать, давно пора, что ошибки прошлого не разрешатся сами, обиды вмиг не исчезнут, а боль утраты – не затихнет.       Пора разобраться, Дилюк. Душевные раны сами себя не излечат.       Если они не кровоточат сегодня, кто обещал, что они, незажитые, не вскроются завтра?       ***       Тёмные Магистры. Сотканные из кошмаров отродья Бездны. Движимые неутолимым голодом монстры.       Они – перевёртыши, способные принять любой облик. Проникая внутрь зверя или человека, паразит выхолащивает «хозяина» тела изнутри, съедает органы и кости, заполняет собой оболочку.       Днём это – простой млеющий барашек, бродящий по лесу медведь, испуганный шелестом зайчик или дружелюбный сосед с двумя коровами. Ночью же паразит просыпается и ищет жертв, вгрызается в глотку, упивается кровью, жадно сдирает мясо с костей. Нередко чудище оставляет кожу жертв нетронутой, чтобы после обеда заполнить шкуру собой, принять новый облик.       Каждая жертва усиливает чудище. И когда-то мелкий паразит, всего лишь личинка, насытившись, при полной луне вырывается из оболочки как кокона, становится полноценным Магистром, монструозным гуманоидом, что, обладая силой элементов, несёт хаос и смерть.       Так, по крайней мере, рассказывали на тренировках. Так это запомнил Феликс.       Он сидел на траве, поджав колени, и следил за луной. Та висела в небе как половинка сыра и, наверно, злобно посмеивалась.       Почему? Феликсу казалось, нет у луны благосклонности к людям. И свет её не разгоняет тьму, и в размерах нет постоянства, да в принципе – среди бескрайней ночи она, такая белая и холодная, выглядит издевательски.       Не любил Феликс ночи. Всякое происходит, пока люди спят в домах.       – Как думаешь, это правда Тёмный Магистр? – послышался знакомый голос.       – Кто знает.       Оскар, вздохнув, присел рядом.       – Ты сам как?       – Я? – удивился Феликс. – Наверно, нормально… Знаешь, даже… слишком нормально… Хах…       – Значит, всё-таки ненормально, – заключил Оскар.       – Ага, – Феликс опустил голову.       – Ганс ведь… – заговорил Феликс, – он ведь… он…       – Заснул, – ответил Оскар, возя палкой по траве. – Еле успокоили.       – Да, ха-ха… Понимаю…       – Ты не виноват, – посмотрел Оскар на брата.       – Я знаю, – почесал тот затылок, – но… это странно, разве нет?       Попытки Феликса улыбаться казались жалкими. Оттого Оскар сел ближе.       – Ты не виноват, – обнял Феликса.       – Ты не виноват.       «Не виноват».       Странные слова.       Они эхом отдавались в пустоте мыслей Феликса.       Они казались такими разумными. Казалось, так и должно быть.       Но Феликс чувствовал их абсолютную неправильность.       То, что случилось, та истерика…       Бедный Ганс, еле успокоившийся после побега, что-то мямливший об украденной монстром овце… Феликс всего лишь зашёл в дом, чтобы взглянуть на пастушонка. А пастушонок, увидев Феликса, вмиг закричал, запаниковал, стал вырываться. Выбил свечку из рук, перевернул мебель, свалил людей с ног. Он кричал, плакал, спрятаться, отбивался. Из рта пошла пена.       Просто потому, что Феликс зашёл в дом и Ганс поймал на себе его взгляд.       ***       Кто есть Кэйа Альберих?       Легкомысленный дурень с любовью к выпивке? Или коварный интриган, играющий простачка ради доверия?       Отважный и благородный капитан кавалерии, бескорыстный защитник простых людей? Или расчётливый манипулятор без чести и достоинства?       Верный своему долгу рыцарь, готовый в роковой час отдать жизнь за Мондштадт и его идеалы свободы? Или будущий предатель, изменник? Тот, кто первым откроет ворота врагу?       Кто же Кэйа на самом деле? Сложно дать однозначный ответ. Как ни пытался Дилюк, но нет, не получается. Слишком уж переменчивый и непостоянный, как калейдоскоп, что вращается сам по себе. Слишком многое прячется за широкой улыбкой.       Холодное дождливое детство, полное отчаянных побегов за призраком отца. Проведённое в тени отрочество, когда тот обучался и выжидал, чтобы снова сбежать на поиски. Чтобы сбежать – и почему-то вернуться, самостоятельно, убедив всех, что это «просто недоразумение».       Но убедил ли на самом деле? Или все просто сделали вид?       И действительно ли «просто» недоразумение? Внезапно сбежать, внезапно вернуться… Да что вообще «простого» может быть в истории человека, которого ребёнком оставили на пороге чужого дома? Оставили, чтобы тот стал шпионом разрушенной цивилизации, жаждущей мести перед богами и небесным порядком?       Дилюк вспоминал, как тот плакался в спину, заверяя, что больше не сбежит. Как отчаянно пытался извиниться. А также…       После смерти Крепуса… Откровение Кэйи, гнев Дилюка…       Почему?       Почему рассказал о себе? О той «миссии», которую Кэйе оставил родной отец?       Почему именно Кэйа?       Почему именно тот, кого считал…       ***       А краденой или убитой живности становилось всё больше.       Чудище перестало церемониться, оставляло растерзанные туши прямо на пастбищах: поначалу у границ леса, потом на полях, а однажды – в паре шагов от деревни, посреди дороги.       Патрулей из города приходило всё больше, но всё в меньшей безопасности ощущали себя жители. Ставни окон закрывались плотнее, к дверям прикручивали крепкие замки. Курицы, коровы, свиньи, овцы, – и те боялись кудахтать и мычать.       День сменялся ночью, ночь сменялась днём. Никто ничего не видел и не слышал, но – всё новые коровы, куры валялись мёртвыми то там, то тут.       Если сараи, курятники – были столь же хорошо закрыты, как жилые дома, то как? Почему?       Неясно. Непонятно.       Потому и страшно.       – И как, рыжик, – ухмылялся Феликс, ковыряясь мечом в останках чьей-то свиньи, – всё ещё мечтаешь одолеть Магистра?       Оскар не разделял настроений брата. Чудище не просто убило зверюшку – половина органов наружу, кровь, кишки, мясо, а ещё половина – скорее покусана, чем съедена. И непонятно, что было бы более приглядно: вид полностью обглоданного животного, или это.       – Как… Чёрт… – Оскар отвернулся. – И тебя не тошнит?       – Ага, – продолжал ковыряться Феликс. – Сам в шоке.       И пусть частично отвращение было заметно на его лице, Оскар видел скорее… что?       Этот странный блеск в глазах. Этот странный интерес к…       – Кажется, чего-то не хватает, – сказал Феликс, не отрывая взгляда от туши.       – Тебе так нравится разглядывать мертвечину?! – возмущался Оскар. – Я… просто не понимаю, тут и другие следы есть.       – И правда, – улыбнулся Феликс, повернув лицо брату. – Просто знаешь… – он снова повернулся к убитой свинье.       – Есть в этом что-то… Что кричит тебе бежать… А ты назло не бежишь…       ***       Если составить список самых раздражающих Лизу вещей, возврат просроченных книг займёт очевидное первое место. Выходить на шумную грязную улицу, а перед этим прихорошиться, а на улице встречать людей, болтать с людьми, улыбаться им, мягко напоминать, как они за… бывают обо всём на свете, а потом слушать их скучные бесконечные оправдания, из раза в раз всё те же, а после оправданий помогать им с поисками, тратить силы, а когда нашли – надо ведь шагать обратно, с тяжёлой стопкой в руках, будучи уставшей, обессиленной, раздражённой от долгих нудных разговоров.       Как представляешь, сразу голова болит.       А в библиотеке хорошо. Тихо, спокойно, никакого хаоса людской жизни, сплошной порядок на полках. Сидишь себе мирно, дремлешь в тени шляпы. Иногда – чай завариваешь.       Именно поэтому второе место в списке – громкие внезапные звуки. Особенно когда дремлешь. Особенно когда источник звука в шаге от тебя. Особенно когда кто-то бросил книгу рядом с тобой, бросил специально, словно хотел дать хлёсткую пощёчину не просто тебе, а – твоим привычкам, характеру, личности.       – Что за шум, – недовольно разомкнула глаза библиотекарь, и увидела высокого юношу в чёрном пиджаке.       – Кто? – спросил он.       – Невежливо, мастер Дилюк, – сказала она, прикрыв ладонью зёв, – вот так прерывать сон дамы.       Встав на ноги, Лиза принялась поправлять платье.       – Разве благородного юношу не обучали этикету? – разминалась она.       Но рыжеволосый гость упорно молчал. Перекрестив руки, тот, очевидно, ждал каких-то объяснений.       Лиза посмотрела на книгу, брошенную на рабочий стол. Серебристая обложка, узор как виноградная лоза.       Усилием воли библиотекарь улыбнулась гостю. Конечно, чему удивляться, её предупреждали. Удивляться поздно, надо выполнить обещание, и – снова можно спать.       – Успели прочитать? – пряча раздражённость за сладким голосом, спросила Лиза. – И как вам история? Драматургия? Сюжетные повороты? Книга совсем новая, сэр Кэйа забрал прежде, чем я успела прочитать. А мне очень интересно, что сегодня пишут юные авторы.       Но Дилюк продолжил угрюмо молчать.       – Тогда, полагаю, не дочитали?       Всё ещё молчит. С перекрещенными на груди руками, с гневным взглядом, требующим неких объяснений. И конечно, он не говорит, каких именно.       – Хорошо, – улыбнулась Лиза. – Отлично.       Подвинув стул ближе к столу, она встала на стул, шагнула на стол, и, стоя на нём, схватила удивлённого Дилюка за подбородок.       – Господин Дилюк Рагнвиндр из благородного клана Рагнвиндров…       Ласковый голосок и плохо скрытая за ним ярость – ощущались словно нож у горла.       – Если у вас есть вопросы к библиотеке, будьте добры… – наклонилась она к лицу, – задавайте эти вопросы сло-ва-ми.       – В конце концов, – похлопала Дилюка по щеке, – мы ведь взрослые люди, и прекрасно знаем, как пользоваться языком.       Закончив, Лиза спустилась на пол тем же путём.       – Итак, – достала тряпочку и протёрла стол. – Какие вопросы, мастер Дилюк?       Сказать, что юноша опешил – всё равно, что ничего не сказать. Но посыл между строк он прекрасно понял. Как и свою вину.       – Прошу… простить мою несдержанность, – поклонился он.       – Ох-ох-ох, – вздыхала библиотекарь, садясь на стул. – Если настаиваете, так и быть, прощаю.       Дилюк выдохнул. Можно расслабиться. Нужно расслабиться.       В плечах, в шее, в ногах – ужасное напряжение. Оно не проходит, но – хотя бы сейчас – стало чуть легче, чуть свободнее.       Эта книга действительно сведёт его с ума.       – Не думала, что вы настолько впечатлительны, мастер Дилюк, – Лиза взяла чашку чая и отпила глоток. – Мне вкратце поведали о сюжете, но чтобы настолько впечатляться… Хорошо написанные истории, всё-таки, страшная вещь, не правда ли?       – Пожалуй, – он отвёл взгляд на шкаф справа.       – Я хочу знать, кто автор, – снова смотрит на Лизу.       «Ох», – она внутренне напряглась.       Прокашлявшись для вида, уверенно, как бы лениво взяла серебристую книгу в руки, и столь же неспешно открыла титульный лист.       Название крупными буквами – «О Тёмном и Страшном Лесе». В углу – год и издательство.       – Весьма новая, – отметила Лиза. – Однако автор не указан…       – Нет, не указан, – пролистав страницы, заключила она. – Если не указан, боюсь, ничем не помогу.       – Тогда не могли бы посмотреть документы о книге? Откуда поступила, когда. И где найти издательство.       «Которого никогда не существовало».       – Возможно, бумаги какие-то и есть, – пожала плечами. – Архив Ордо Фавониус большой и подробный. Сейчас, однако, в архиве бардак. Поиск может занять неделю.       – Неделя… – задумался Дилюк. – Ордо Фавониус, как всегда, поражает эффективностью.       Лиза пожала плечами.       – Тогда, если соглашусь прийти через неделю, вы найдёте?       – Может быть, – она снова принялась за чай.       Дилюк забрал книгу и думал уходить, как Лиза остановила:       – Но позвольте задать вопрос.       – Задавайте.       – Зачем искать автора?       – Ха… – он протёр глаза, улыбаясь. – Есть пара догадок…       Двери закрылись. И Лиза выдохнула, не переживая, громко или тихо.       Просьба, которую обязалась исполнить, вначале казалась забавной, и Лиза согласилась подыграть, исполнить одну маленькую роль в этом театре одного зрителя. В следующий раз, поклялась она, не позволит втянуть себя в такие авантюры, нет, не позволит.       Она занесёт подобные просьбы на третье место списка самых раздражающих вещей. Не против смотреть со стороны, но слишком много мороки, когда участвуешь сам.       ***       Последние дни Феликс не вылезал из постели.       Сначала тот начал страшно кашлять на патрулях. В один день упал в обморок – и ладно, если один раз, так на следующий день снова.       Отец настоял, чтобы Феликс отлёживался в кровати. Последний отказывался, мол, зло на пороге, у рыцарей нет права на отдых – только в пылу спора снова потерял сознание.       Вот так и остался под надзором аптекаря.       В начале постельного режима Феликс протестовал: хотел помочь хотя бы с готовкой, или дровами, или живностью, или ещё чем – просто лежать сутки напролёт было нестерпимо, и ежедневные обследования и приёмы лекарств скорее подчёркивали безнадёжную скуку, чем как-то развевали её.       Но дальше было не до скуки – постоянная лихорадка и боли, ломившие тело, вынуждали спать без перерыва.       День за днём болезнь обострялась и развивалась. Припарки, снадобья, отвары, – стараниями отца симптомы переносились легче, но спадать не собирались.       Оскар не находил себе места, и потому – патрулировал в две смены, днями и ночами напролёт, с малыми передышками на еду и сон. Сколько бы ни убеждали его отдыхать чаще, он отказывался, находил предлоги, чтобы вновь и вновь выходить в лес, вновь и вновь следить за улицами родной деревни.       Луна росла, и вместе с ней – тревога.       – Похоже, – сказал отец, – сегодня Феликсу лучше.       И правда: жар спал, сон спокойный, дышит ровно. Даже не верится, что лекарства наконец сработали.       – Может, поспишь? – спросил отец.       В голосе – грустная надежда.       – Ладно, – протёр глаза Оскар и лёг на соседнюю кровать.       Он думал, вечером снова пойдёт в патруль. Надеялся, Феликс очнётся, они бросят пару слов друг другу. Тот, конечно, глупо пошутит, а Оскар ответит чересчур серьёзно – но посмеются вместе.       Посмеются, да… Никто не умел столь искусно повернуть всё в шутку, как Феликс. Забавный плут, верный товарищ, ответственный рыцарь.       Его шуток действительно не хватало. И именно шутки приснились Оскару – словно небесный порядок подал знак.       Тёплые вечера дома за ужином. Тренировки в городе. Вылазки в лес.       Ни одного момента он не проживал без шуток братца Феликса. Ярких, громких, от которых невозможно не смеяться.       Оттого полусонному Оскару показалась странной тишина, когда очнулся.       За окном – полная луна. Вторая кровать пустует. Отца тоже не видно.       Во дворе – никого. Всё тихо.       Только дождь начинал капать. Непривычно холодный воздух. Трава покрыта инеем.       След изморози тянулся к лесу. Там, у дерева, он заметил раненого рыцаря.       – Карл? Карл! Что стряслось?       – Ос…кар? – прокашлялся худощавый соратник.       – Да, это Оскар. Ты ранен, Карл?       – Дышать… не могу…       – Что произошло?       – …травника… в лес…       – Травника? Моего отца? Кто-то забрал его?       – Феликс… – прохрипел, – забрал…       – Феликс?       – Голубые… глаза, – дыхание Карла прерывалось, тело дрожало. – Голубые… глаза!..       «Ровно то, что вспомнил Ганс»       – Голубые… глаза… – две слезы скатились по лицу, искажённому болью и страхом.       Сложно поверить, но картина событий рисовалась сама собой.       Феликс, упрямо идущий из дома в лес, с отцом на плече. Карл, хилый и худощавый ровесник, попытавшийся спросить, или остановить Феликса. А его подняли одной рукой и швырнули в дерево.       И мимолётно увиденные голубые глаза. Безжизненные, как лёд высоких гор. Ровно такие, как описывал Ганс.       Луна скрывалась за грозовыми облаками. Вдали гремел гром, сверкали молнии. Шумели недовольные ветром ели.       Поспешив взять меч и надеть латы, Оскар ринулся в лес.       ***       Морок. Наваждение.       Посреди леса хотелось лезть на стенку. Или на дерево.       Хотелось бежать. Биться. Прятаться. Скакать вприпрыжку и смеяться до потери сознания.       Страх. Ярость. Гнев.       Мысли устроили шабаш, они прыгали, бесились, танцевали и – постоянно – нашёптывали о чём-то своём, заполняя разум бессвязным шумом.       Дилюк шёл вперёд, не задумываясь, не глядя. Он не мог остановиться, но пытался. Он хотел сжечь всё вокруг, но не мог поднять меч.       Он бродил по тёмному лесу в дождь, не понимая причин, не имея цели, потерявшись в собственных желаниях. Хотелось всего и сразу: и бить, и плакать, и кричать, и убить себя, и – вырезать все мысли из головы, раз и навсегда покончить с этим.       Хотелось всего – и потому не хотелось ничего.       Наваждение. Морок. Запах жжёной травы.       Свист стрелы у уха. Голоса на неизвестном языке. Тёмные фигуры в масках, что пытаются атаковать.       Они здесь. Они там. Они бьют Дилюка.       Они бьют кого-то другого.       Бессвязный громкий шум в голове, сквозь который не слышно ни мысли.       Почему именно он чувствует то, что чувствует? Почему именно с ним случилось то, что случилось?       Почему эта треклятая книга только и делает, что выводит из себя?!       Дилюк не мог думать. Не мог размышлять. Не мог понимать, что происходит.       Пелена перед глазами. Бессмысленные крики в ушах.       Запах жжённого мяса и летавшие мимо сосульки.       Сосульки?       Возникали из ниоткуда, направлялись на Дилюка. Бесконечные, со всех сторон, подчинённые коварной воле врага.       Неужели кто-то своими смешными крио силами хочет остановить благородного Рагнвиндра?       О, нет. Враг не сбежит от Дилюка. Не сбежит от его пламени.       Всё будет очищено праведным огнём. Раз и навсегда.       ***       Надо бежать.       Бежать мимо деревьев, по грязи, не спотыкаясь о корни. Бежать, невзирая на дождь, гром и вопросы.       Что в конце пути? Феликс ли? Отец ли?       Надо бежать. Надо бежать.       Так быстро, как можно, по мягкой земле, по широким лужам. Бежать сквозь сумрак ночи, ища призрачный блеск инея на ёлочной хвое.       Почему иней не тает? Почему воздух кажется ледяным?       Надо бежать. Бежать и бежать.       Несмотря на усталость, на промокшую одежду. Несмотря на почти беспроглядную тьму.       Жирные капли барабанили по доспехам. Гремели раскаты грома.       Казалось важным успеть. Если не успеть, тогда…       Неясно. Неизвестно.       Но чувствовал Оскар – ничего хорошего.       Он всё бежал и бежал. Ноги тяжелели с каждой секундой.       И – внезапно – споткнулся, шлёпнулся в лужу.       И тут же поднялся, принялся бежать.       Бежать и бежать. Словно марафон, где поражение сулило смерть тебе и твоим близким.       Отец? Феликс? Что с ними случилось? Что может случиться?       Действительно ли им угрожает Тёмный Магистр? И если да… Что он сотворит?       Нет, нет, не думай об этом, просто беги. Ты успеешь, ты сможешь!       Невзирая на дождь и ледяной тяжёлый воздух. Превозмогая вес доспехов и мокрой одежды под ними, превозмогая усталость от грязи, от неровной дороги и вылезших корней.       Оскар не мог не успеть. Это недопустимо.       И потому он бежал. Бежал и бежал.       Не замечая, как потихоньку дождь превращался в снег.       ***       Дилюка выманили на затопленную низину.       Вокруг – множество мечей, эхо древних битв. Но не мечи интересовали, а – крио маг бездны. Летал он над водой, танцуя в своём сферическом щите, щеголяя бело-синим нарядом.       – У-у-у! – приторно воскликнул он. – Воин в ловушке! Окружён!       И правда: со всех сторон хиличурлы с арбалетами, что в любую секунду могут выпустить ледяные болты. Ливень продолжался, и любое неаккуратное движение, любое попадание сосульки или такого болта – покроет Дилюка коркой льда.       – Вредный, противный! – грозил он пальчиком. – Ужасно вредный! И – в ловушке!       – Я не боюсь тебя! – но в ответ маг Бездны лишь рассмеялся.       – Жалкий пиро воин! Никто тебя не спасёт!       В этом противник прав: у Дилюка нет права на ошибку, никакая подмога не поддержит, не вытащит.       Поэтому – нужно сосредоточиться. Внимательно изучить обстановку. Наносить удары аккуратно и быстро.       Сейчас непозволительно быть в ярости или гневе. Только хладнокровие и тонкий расчёт.       Хах. Хладнокровие и тонкий расчёт. Однажды Кэйа упрекнул братца, что не хватает ему, слишком прямолинейному и чувствительному, именно этих качеств.       «Призраки прошлого…» – подумал Дилюк.       Холодало.       ***       Падал снег.       Оскар остановился перед деревом, где нашёл тело мальчика, ростом себе по пояс.       Синеволосый. В простой маленькой рубахе, какую сам Оскар носил в детстве.       То был маленький Феликс, стеклянными глазами смотревший куда-то вдаль.       В груди – дыра. Приподняв рубаху, Оскар приоткрыл дыру руками, и обнаружил внутри мальчика лишь пустоту, лишь светло-розовый, мягкий, блестевший на изнанке кожи материал. Казалось, перед Оскаром пустой кокон, что свила гусеница и, став бабочкой, вырвалась и улетела.       Невдалеке от одной оболочки лежала другая. Всё тот же безжизненный взгляд в никуда. Всё те же синие волосы.       Мокрые, в окружении снега, они блестели особенно красиво.       Оскар шёл вперёд, встречал Феликса-подростка, Феликса-юношу. Один из «коконов» был одет ровно как за день до исчезновения. Того самого, на месяц, от луны до луны.       Как же глупо тогда себя вёл…       Чем дальше шёл Оскар, тем больше оболочек, выглядевших как брат. Одетых как брат. Каждый наряд, облик напоминал о чём-то из прошлого, и в большинстве – совершенно недавнего. Неужели за последние пару лет то, что притворялось Феликсом, так часто окукливалось, становилось «бабочкой»?       Или… Возможно, Феликса подменили давно, больше двух лет назад?       Или, может, ещё когда были детьми?       Или… Феликс всегда был…       Но он – человек! Найдёныш из леса, но жил как человек. Вёл себя как человек!       Феликс не мог оказаться…       Или мог?       Следы на снегу вели Оскара вперёд. Чем ближе цель, тем страшнее. Хотелось повернуть обратно, отступить домой, умыть лицо, лечь спать, забыть эту ночь как страшный сон и надеяться, что завтра всё будет хорошо. Что завтра он встретит идущего на поправку Феликса, что увидит улыбку отца, довольного ещё одним выздоравливающим пациентом. Что мор скота прекратится, монстры получат наказание и исчезнут, а – жизнь вернётся в тихое мирное русло.       Но Оскар зашёл слишком далеко.       «Паразит…»       Оскар уже увидел оболочку, открытый «кокон» Феликса, в той одежде, в которой лежал дома. Уже увидел, как нечто рядом с коконом вскрывало тело отца, дырявило живот, доставало органы, один за другим, в яростных поисках чего-то.       «Достать…»       Как нечто, сидя на валуне, на фоне падающего снега, ужасно походило на Феликса – голый, с синими волосами до ног, с голубыми как лёд глазами. До безобразия стройный, до ужаса элегантный в движениях, на фоне падавшего снега и красных капель повсюду.       Сюрреальный, ненормальный, кошмарно красивый пейзаж.       «Паразит…»       Феликс с презрением что-то искал внутри травника, пытался вытащить, но это что-то словно боролось, брыкалось, не давало себя поймать.       «Поймать…»       И всё же – вытащил. Резким движением, с новыми брызгами крови, с ошмётками мяса.       Нечто, схваченное за ногу, походило на безобразного, сморщенного младенца серо-красного цвета. Оно орало неестественным голосом, то низким, то высоким, то походило на крики козы, то выло как стая волков.       «Убить…»       Не оглядываясь, «Феликс» кинул об дерево. И тишина. Спокойствие.       Падал снег. Тихо выл ветер. Холодный воздух обжигал щёки.       Оскар, шокированный, потерявшийся, лишь продолжал наблюдать. Он хотел ответов, но не мог задать вопросы. Осознание смерти отца – родного отца, того заботливого старика, что рад был всем помочь – постепенно съедало любые силы, съедало все иные чувства.       Оскар свалился на колени. Феликс – то, что казалось им – повернулся к нему.       «Гость/нарушитель… Гость/нарушитель»       Так гость или нарушитель?       Оскар слышал чужие мысли. Он смотрел прямо в ледяные светящиеся глаза «Феликса», и казалось, они «говорили» с ним.       Этот холодный взгляд… Он… изучал?       Безразличное выражение лица. Выпотрошенное тело отца под ногами.       Вопрос «Кто ты?» застрял в горле. «Кто ты?», «Что ты такое?»       Был ли смысл спрашивать? Ответит ли?       О чём оно думает? Оно закрылось? Открывалось ли?       Его ли мысли слышал Оскар? Все эти «паразит», «достать», «гость»…       Что тогда он слышал?       Оскар не понимал. Перед ним – живой, внешне всё тот же Феликс. Его приёмный брат, братишка, самый близкий человек на свете.       Но живой ли он? Феликс ли?       Кто это? Что это?       Оно убило отца.       Убило… Выпотрошило… Не спасло ни от чего.       Бессилие. Оскар чувствовал себя таким бессильным. Слабым. Никчёмным.       Он не защитил семью, не смог.       Не защитил…       – Ненавижу… – прошептал он.       – Ненавижу, – сказал он громче, поднимаясь на ноги.       – Ненавижу! – с криком бросился на Феликса.       ***       Правда ли тот день был столь дождливым, как казался?       Казалось, в момент смерти отца была самая мощная гроза, хотя – светило солнце. Неужели воспоминания настолько ненадёжны?       То был солнечный день. И не просто день – совершеннолетие Дилюка, праздник, с размахом отмечавшийся как семьёй, так и с товарищами-рыцарями.       И тут вдруг – нападение дракона. Чёрная змея. И всё – отец мёртв.       Был живым. Больше не был. И как понимать?       Он был? Не был?       Он был! Уже нет…       Казалось, сама жизнь предала Дилюка.       Уже не помнил, как оказался в штабе Ордо Фавониус. Как начал спор с одним из старших по званию. Он услышал, как рыцарь – один из тех, в кого всю жизнь верил – говорил, что нельзя рассказывать правду. Что лицо ордена – важнее, чем честный рассказ! Ведь как так – на Крепуса Рагнвиндра, крупнейшего мецената и винодела, напал дракон, и победили не рыцари, а тёмная сила, призванная Крепусом же ценой собственной жизни?       И как рыцари пропустили эту силу? А если бы кто-то пострадал? А что, если найдутся новые чёрные змеи?       Нет-нет, в хрониках города надо записать о подвиге рыцарей, с минимальными потерями и печальной смерти крупного мецената, мастера Крепуса, винодела, филантропа и просто прекрасного человека. А расследование? Выяснение истины? Публично рассказать как есть? Нет, Дилюка и слушать не хотели. Товарищи по ордену лишь молча кивали старшему по званию, не смели перечить.       А он, Дилюк – возразил. Он скинул плащ и оставил здание. Он не мог простить предательство, и предательство не только его лично – но и памяти отца, его достижений. Ведь если Крепус был примерным гражданином, разве заслуживает полных лжи некрологов?       Дилюка шатало. День клонился к вечеру. Он шёл по лесу в сторону поместья, пытаясь собраться с мыслями, чувствами.       Не получалось.       Он шёл по тропе, и встретился Кэйа. И, увидев его, Дилюк даже почувствовал надежду – не всё так плохо, ведь ещё есть брат, любимый братец, почти как родной, всегда понимавший с полуслова, всегда готовый стоять спина к спине.       Но, вот странность, завидев Дилюка, Кэйа странно улыбнулся.       – Он мёртв, не так ли?       «Он мёртв»       – Какая жалость!       Слова звучали без капли жалости.       – И как ощущения, Ди? От того, что убил собственного отца?       «Убил отца»       Дилюк ничего не ответил. Лишь еле мог прятать дрожь в пальцах.       – Взбудоражен? Потрясён? Может даже, рад?       «Рад?»       – Ха-ха! Не смотри так, Ди! Это шутка, ладно? Шутка! Все всё понимают: когда мой патруль был в миле от битвы дракона и змеи, всё и так ясно. Твой отец выпустил нечто, что не стоило выпускать, он обезумел, и ты решил сделать как лучше. Всё в порядке, нести смерть от милосердия тоже милосердие. Как раз в твоём стиле!       Дилюк не мог поверить словам. Не мог верить ушам.       Казалось, изо рта знакомого, близкого брата лезли не слова, а рой гадких насекомых: осы, мухи, сколопендры.       Он чувствовал, как по щеке катится слеза.       – Впрочем, – ещё шире улыбнулся Кэйа. – Его бы всё равно следовало убить. Меньше работы на будущее.       Дождь ли начался? Или ветер поднялся?       Озноб пробежал по телу.       – Позвольте представиться, – он положил руку на сердце. – Не так, как раньше, более полно. Имя моё – Кэйа Альберих, и я здесь – посланник Каэнри’ах. Мой отец оставил меня у ворот, чтобы я притворился простым ребёнком, чтобы вырос, втёрся всем в доверие и, в конце концов, всех бы предал – во имя мести моего народа перед вашими лицемерными Архонтами.       «Предал бы?»       – Как тебе, Ди? – он дрожал, еле скрывая смех. – Впечатлён? Раздосадован? Доблестный рыцарь не смог найти лазутчика прямо под своим носом! Какой же позор.       «Это не Кэйа», – мелькала мысль у Дилюка.       «Это не Кэйа. Не его слова. Он не мог»       Но если не он – кто это говорил?       – Знаешь, – повернулся Кэйа спиной. – Как хорошо, что Крепус мёртв. Теперь я свободен от этих псевдосемейных уз. Не придётся марать руки.       Свет погас, и последняя надежда исчезла. Накопившаяся злость обратилась гневом, и голос разума утих, не в силах справиться с наплывом.       Никакие убеждения, мысли, никакие «это не Кэйа» – больше не работали. Сквозь пелену ярости глаза видели только врага. А если это враг – его нужно сжечь.       ***       А что сам Дилюк? Разве такого поворота он хотел?       Как представлял себе взрослую жизнь, будучи мальчиком, наивным подростком?       Дилюк верил в свет. Свобода, достоинство, честь, – не казались пустыми словами. Орден рыцарей Фавониуса, защитников Мондштадта – звучало с гордостью.       Казалось, рыцари – твои друзья и единомышленники, и неважно, рядовой или магистр, все верят в тот же свет, что Дилюк. В этот обжигающий, горящий, но – невероятно красивый свет.       Казалось, что монстры и зло – это редкое отклонение, слабое, и потому – искоренимое.       Дилюк хотел быть защитником Мондштадта, одним из сотен доблестных рыцарей без страха и упрёка. И свой глаз бога, красный как пламя, он не мог трактовать иначе, как одобрение архонтами его надежд и мечтаний.       Дилюк мог рассказывать, как хотел бы участвовать в большой битве против невероятного врага, но на самом деле – мечтал о мирной жизни: как он, статный капитан, обучает новичков под открытым небом, вместе с Кэйей показывает мастерство фехтования; как помогает по дому жене, готовит, убирает, пока та нянчится с детьми; как его старый отец, ворча под нос, почти не вылезая из-под бумаг, всё-таки выходит из кабинета и, хлопая по плечу, говорит «Молодец».       «Молодец». Всего одно слово от одного человека. Как бы хотел его услышать.       Но увы. Отец мёртв. На рыцарях лежит печать позора. А Кэйа…       Больше нет того наивного, светлого взгляда на жизнь. Теперь Дилюку даже в самый ясный день мерещится тьма. Скрываться она может в расщелинах, за кустами, в тени каждого дерева или дома. И особенно – в человеческих сердцах.       Тьма не слаба, она всюду, непрерывно плетёт свои козни. Совращает людей, опьяняет, делает жалкими и слабыми. И всегда – всегда! – оставляет лазутчиков, шпионов и предателей.       Жизнь Дилюка стала вечной битвой. Той самой, против невероятного, грандиозного врага. Но нет в этом никакого пафоса – лишь вечная тревога и подозрительность, лишь постоянная усталость, ведь нельзя отдохнуть ни на миг, тьма всегда рядом.       Жизнь Дилюка теперь – одиночество до конца дней. Свой идеал, свой огонь справедливости, – он должен нести только сам. Ждать поддержки и помощи не имеет смысла.       И какая семья в таких условиях? Какие жена и дети? Да, со стороны он – красивый зажиточный холостяк, успешный винодел, хозяин особняка, такому жениху сосватать свою дочь любая семья была бы рада. Но что бы ожидало возможную невесту? Почти всегда пустой дом? Вечное «Дорогая, я пошёл патрулировать Мондштадт»?       А что будут родители, друзья такой невесты спрашивать? Как перед ними себя вести? Ответить «всё хорошо, всё замечательно», и уйти с темы?       Разве неясно, что, заведя семью, Дилюк обрекает её на одиночество не меньшее, чем он испытывает сам? И кому такая «семейная жизнь» сдалась?       Увы. Дилюк должен нести это бремя один. Бремя битвы, которой нет конца.       Ведь пока он горит, горит и свет его идеалов. Свободу – хотя бы её одну он может защитить, гарантировать людям.       Пока он горит. Пока не сгорит дотла.       ***       Как и ожидалось, Дилюк победил, пусть и дождь, и множество крио заклинаний пытались сковать его в лёд. Щит мага Бездны расплавился, и он сам, дезориентированный, отступал назад.       – Невозможно… – он говорил. – Невозможно…       Какая ирония, посреди одной битвы вспомнить другую: когда Кэйа рассказал правду о себе. Когда он, изворотливый плут, всё время ухищрялся уклониться от его покрытого огнём меча.       Яростная битва посреди леса. Не на жизнь, а на смерть. Шрамы на душе болят до сих пор.       Тогда Кэйа лишь смеялся, хотя Дилюку не было смешно ни капли. Кэйа постоянно отшучивался, язвительно, остро, а гнев Дилюка только рос.       Час длилась ли битва, или два? Или больше?       Сложно отсчитывать время по памяти. Чем больше живёшь, тем более размазанными кажутся события.       Но последние минуты Дилюк помнит отчётливо. Он помнил то, как уставший Кэйа оступился. То, как выбил меч из рук подлеца. То, как этот предатель, что-то бормоча под нос, как и этот крио маг, пытался отползти назад, к дереву.       Полный гнева, Дилюк направил всю силу огня в меч, и побежал. Он хотел убить брата, проткнуть лживую голову, и заткнуть её раз и навсегда.       И, ослеплённый яростью, не сразу заметил, как меч, остывший, охладевший, застрял в глыбе льда, окружившей синеволосого рыцаря.       Лёд призрачно-голубого цвета, с морозным узором, который можно было увидеть лишь в книжках. Кэйа выжил, но остриё проткнуло глаз. Из глаза шла кровь, а из другого капали слёзы.       Ярость исчезла, словно и не было. Дилюк вытащил клинок и, смотря на заточённого в собственном льду брата, смотря на его голубой глаз бога в руке, подумал, что всё. Конец.       Нет смысла убивать. Нет смысла бороться с ним, уже побеждённым.       Впредь их пути разойдутся, и не сойдутся больше никогда.       Вот так Кэйа исчез из сердца. Вот так испарился и маг бездны.       Шрамы на сердце болят до сих пор.       Дождь продолжал падать. Настала пора возвращаться домой.       ***       День выдался долгим, а вечер – напряжённым.       Так как ливень продолжался, Дилюк решил ночевать в таверне.       Внутри оказалось на удивление шумно. Кто-то ел, кто-то пил, но большинство – держали свои кружки на коленях и с открытым ртом слушали чьи-то байки.       – …Просто представьте: голодный, легко одетый, дрожит как осиновый лист, – этот похититель сокровищ всё равно поднял на меня меч и требовал отдать мору, – повествовал громкий игривый голос. – Понимаете? Я сижу, ем горячий суп, а он – трясётся, холодно, ветер, но говорит лишь про золото. Понимаете?       Толпа рассмеялась, многие, пока пытались выпить, пролили вино на пол. Не желая видеть, не желая слышать, слушать знакомый льстивый голос, Дилюк пытался пройти у стенки через толпу.       – Бедняга не успел понять, как уже оказался в тёплой шкуре и с миской бульона. О, Архонты, он так плакался на жизнь, что сбежал от родителей, думал стать приключенцем, но денег не было, сам слабак, обучаться не на что, вот и стал похитителем. Отвёл беднягу в лагерь рыцарей и попрощался. Ох, надеюсь, родители не станут кричать на мальчика.       – Выпороть его! – говорили из толпы.       – Наказать!       – Надеюсь, что обойдутся мягче.       «Надейся и дальше», – невольно подумал Дилюк, выйдя к лестнице наверх.       – Однако что все молчат! Новый повод поднять бокалы, господа!       «Какой же ты шумный»       – Мастер Дилюк! – произнёс голос. И юный хозяин остановился на нижней ступеньке.       Чувство, будто десятки глаз впились в затылок. Рука невольно вцепилась в перила, словно за миг до падения. Дышать стало тяжелее, будто нечто давило на грудь.       Нельзя просто игнорировать призыв. Нельзя и просто стоять в размышлениях.       «И сдался я тебе», – подумал Дилюк, и обернулся.       – Боюсь, что недостоин вашего внимания, господа.       Не то, чтобы и люди хотели обращать внимания: шокированные «появлением», те стояли с открытыми ртами и опущенными руками. Кто-то даже уронил кружку, и всё вино потекло под половицы. Оглядев людей, Дилюк встречал лишь пристыженные взгляды, словно видел детей, забывших поприветствовать учителя.       Лишь один взгляд, один человек выглядел достаточно нахальным, чтобы улыбнуться и заявить:       – Не принижайте себя, мастер Дилюк. Разве владелец нашей скромной «Доли» может как-либо быть недостойным внимания?       Знакомый бархатный голос, лестный не в меру. Знакомый звук ботинок, что выдавал игривую, неспешную, уверенную в себе походку.       И, конечно, фамильярная ухмылка в глазах. Вернее, глазу – второй был скрыт под повязкой.       – Что насчёт тоста? – обратился Кэйа к людям. – За нашего любимого господина, за его гостеприимство и отменное вино в наших кружках!       Толпа взбудоражилась, посетители откликнулись с радостью.       – Слишком высокая оценка моему труду, – перекрестил руки Дилюк.       – Ну-ну, мастер Ди, – протянул свою кружку Кэйа, – не будьте букой, выпейте с нами. Жизнь такая короткая, думаете, нам ещё выдастся шанс выпить с вами за успех винного дела?       Он всматривался в глубины кружки, а тёмно-красные глубины всматривались обратно в Дилюка. Произошло б такое в особняке, без людей, он бы просто посмотрел в глаз, полный пьяных озорных мыслей, отобрал бы кружку, поставил на полку, а после, отчитывая, выгнал бы капитана вон. Но здесь, перед толпой, заведённой этим хитрым бесом, морализаторство не сработает: пьяные и полупьяные, люди ожидают, что он, юный господин, разделит их радость простым символическим жестом.       Горечь алкоголя была невыносима, и в других условиях Дилюк бы точно отказался. Но здесь – приходилось играть и подыгрывать.       – За Мондштадт! – вытянул он руку. – За город свободы, где всегда рады гостям! где каждый путник отдохнёт, отобедает и запьёт всё лучшим в Тейвате вином!       – За свободу и вино! – заключил Дилюк и быстро отпил.       – За свободу и вино! – повторили посетители.       – Дивный тост, – похлопал Кэйа, приняв кружку. – Редкий образец красноречия.       – Наслаждайтесь вечером, капитан, – буркнул Дилюк и пошёл к лестнице. Кэйа в ответ усмехнулся.       – Господа, господа! – услышал Дилюк, поднимаясь, – а не рассказывал ли я, как нашего дражайшего алхимика боднул столетний замороженный кабан? О, это такая история, такая история!       Но продолжение Дилюк и слушать не хотел – сразу лёг и заснул.       ***       Наконец-то можно выдохнуть и начать работать, а не заниматься ерундой. Работа лёгкая, непринуждённая, всего-то проверка чисел в бухгалтерских книгах. Правда, совсем не лёгкая, совсем не непринуждённая, цифры мелкие, через десять минут размываются, через двадцать – два плюс два равно семнадцать. Но какая разница Дилюку, если работа – отвлекает от хаоса чувств, возвращает в комфортную скучную рутину и заполняет голову правильными мыслями: о долге, о порядке, о необходимости продолжать начатое и защищать уже имеющееся.       И всё бы ничего. Тишь да гладь. Солнце светило ярко, но без жары. Ветер если и гулял, то не в окраинах поместья. И местные слаймы не спешили бродить по виноградникам, топтать лозы или бегать за кристальными бабочками.       Но одна помеха вечерней идиллии всё-таки была. Помеха двуногая, наглая и смуглокожая, улеглась на перекладинах кресла, листала свою книжку и пила с горла лучшее вино, что нашла погребе.       – И даже никаких отметок? – разочарованный, Кэйа сделал ещё глоток с горла. – Досадненько…       С дёргавшимся глазом, с раздражавшим ароматом алкоголя вокруг, Дилюк пытался не замечать гостя и просто продолжать работу.       – А я так надеялся хотя бы на помятую страницу!       Дилюк вспомнил, что один раз таки бросил книгу в стену, но тактично умолчал.       – А вы точно читали, мастер Дилюк? – посмотрел Кэйа на него.       – Точно, – ответил он, окунув перо в чернильницу.       – И как вам? – не отставал с расспросами капитан.       – Отвлекает, – без эмоций произнёс ответ.       Гость рассмеялся.       – Года идут, а братишка всё так же педант. Как славно.       – Пф.       Попытавшись снова сделать глоток, Кэйа понял, что вино закончилось, и нехотя встал с кресла, выпрямляя спину.       – В твоих бутылках слишком мало вина, Ди, – пошёл рыцарь к углу комнаты, – не думал увеличить?       – Чтобы сэр Кэйа пьянствовал в моём кабинете в два раза дольше? Увольте.       Капитан хмыкнул, налил из графина, что принёс с собой, бордовой жидкости в два стакана, и вскоре поставил один перед Дилюком. Тот вспомнил вчерашний вынужденный тост и сказал:       – Если хотите споить меня, не получится.       – Вот как, значит, ты обо мне думаешь? – уселся он на край стола, ухмыляясь.       Не в силах игнорировать дерзость, Дилюк встретился с плутливым взглядом Кэйи, после обратил внимание на стакан. Взял, попробовал.       Виноградный сок.       – Ха-ха-ха! – встал капитан с края стола. – Твоё лицо, Ди! Оно бесценно! Такое удивление и огорчение сразу, ха-ха!       Нахмурившись, юный Рагнвиндр сделал полноценный глоток сока. Обычного, виноградного.       – Не зря попросил у Аделинды графин, – Кэйа сделал глоток вслед. – У-у-ух, – разочарованно добавил, – сладко. Не хватает горечи.       Дилюк покачал головой.       – Знаешь, – добавил капитан, – вкус вина ведь прекрасен не тем, что опьяняет. Вкус вина – это напоминание о жизни. О том, что она – и сладкая, и горькая. И местами – очень-очень пьяная, – хмыкнул своей шутке.       – А когда это просто сок – это просто сладко. А просто сладкой жизнь не бывает, да, Люки?       «Люки» всеми силами пытался притвориться работающим и очень занятым, и что бредни захмелевшего рыцаря ему мешают.       – Впрочем, когда-нибудь, – допил до конца, – я пойму, почему тебе нравится сок, а не вино.       Повисло молчание. Дилюк, глядящий в книгу под носом, увидел кисти рук Кэйи – тот, очевидно, решил встать напротив и опереться об стол. И, безусловно, сейчас впивался в Дилюка взглядом.       Юный Рагнвиндр выпрямил спину, а брат тут же локтями опёрся о гроссбух и наклонился. В глазу Кэйи прыгали нехорошие, бесовские огоньки.       – Быть может, – наклонил он голову вбок, – спросишь меня, как прошла экспедиция?       – Ты пьян, – с неприкрытым раздражением констатировал Дилюк.       – Пф-ф-ф, – завертел головой Кэйа.       – И мне нужно работать.       – Не нужно тебе работать, – с внезапной серьёзностью произнёс капитан. – Сверки ты делаешь в последнюю неделю месяца, сейчас середина. Эти циферки, – он провёл рукой, – просто предлог, чтобы я отстал от тебя.       Юный хозяин вздохнул. Капитан кавалерии был как никогда прав. Будто читал насквозь, как ни притворяйся.       – Ну же, мастер Дилюк, – внезапно капитан поднялся на ноги. – Вам совсем не любопытно?       – Хорошо, – буркнул он. – Как успехи в экспедиции?       – Сносные, – Кэйа взял в руки свой стакан, недовольно оглянул, поставил обратно и зашагал по кабинету. – Наш милаш Альбедо с рассвета копошился у верстака и кучи приборов, я иногда приносил ему ингредиенты с разных мест Хребта и готовил ужин. Иногда отбивал от негодяев, иногда самих негодяев отбивал от Альбедо – до сих пор не знаю, как парочке воров удалось озлобить мальца. Но, когда он сказал «пора», мы собрались и вернулись. И вот мы тут.       – И каким открытием может порадовать ваш алхимик? – перекрестил Дилюк руки на груди.       Капитан усмехнулся. Он уверенно подошёл к стулу, за которым сидел брат, отодвинул его и сел на коленки, обняв за плечи.       – Каким-то непонятным, – всё улыбался Кэйа и схватил стакан Дилюка. – А ты лучше расскажи, где гулял вчера вечером, – сделал глоток, – а то видок твой был крайне усталым.       – Не твоего ума дело.       – Я полагаю, из-за книжки, – усмехнувшись, Кэйа зачесал волосы брату за ухо. – Лиза поведала мне, что ты спрашивал автора. В очень грубой, оскорбительной форме.       – Пф.       – Плохой мальчик, возбудился из-за какой-то глупой сказки, – сделал глоток. – Но, так и быть, добрый капитан готов помочь. Хочешь поплакать – поплачь. Хочешь выплеснуть гнев – выплесни. Мои грудь и объятья к твоим услугам.       – Я хочу, чтоб ты слез с меня, – и Дилюк столкнул с себя рыцаря, встав со стула. Кэйа тотчас повернулся и снова прилип к брату.       – Ну-ну, не будь букой, – сказал он, положив голову на плечо. – Я так скучал, пока был в горах. А ты прогоняешь меня.       – Ты пьян, – повторил Дилюк, смотря в окно.       – Скажи что-нибудь оригинальное, – промычал сонливо Кэйа. – Я знаю, ты можешь.       Но оригинальных мыслей в голову не приходило, лишь банальное пнуть под зад и наказать слугам, чтоб проводили до города. А там уж ночная стража подхватит нализавшегося капитана и как-нибудь приведёт в чувство.       Однако Дилюк всё продолжать стоять, смотря в окно, его всё так же обхватывали руки. И почему позволяет такое приёмному брату? Надоедливому, назойливому, беспардонному, потерявшему половину ума от спиртного.       – Знаешь, – отцепился тот, – как бы я хотел вернуть былые деньки. Мы вдвоём, Джинн, ещё много приятелей – только закончившие обучение юнцы… Мы тренировались, болтали по пустякам, шутили, делали вылазки, смеялись, и всё казалось отличным, – с грустной улыбкой Кэйа медленно обходил стол, водя по нему пальцем. – Казалось, такие деньки не кончатся, правда, Люки?       Он остановился, опустил руки на стол.       – Я помню, как ты заглядывал на Джинн. Как украдкой бросал взгляды на тренировках, как жадно следил за ней в учебных боях. За ней и её телом, не так ли?       Дилюк, чувствовавший прилив тепла к лицу, обернулся и бросил гневный взгляд.       – Её тонкая талия, – шагал Кэйа обратно, – в меру пухлые ножки, округлые груди, – на последнем слове улыбнулся сильнее.       – Женственность не спрячешь за рыцарской рубахой, не так ли?       – А тебе какое дело?!       От того, чтобы взорваться, Дилюка отделяло терпение и сила воли. Но их явно не хватало, особенно после того, как Кэйа прыснул в ответ.       – Раньше ты мог хотя бы влюбиться, Ди! Раньше ты мог хотя бы мечтать о чужих прелестях, о шлёпающихся об твой таз ягодицах. Раньше ты мог хотеть ласки, проникновения, любви!       Кэйа подошёл ближе, продолжая нахальным взглядом смущать собеседника.       – А сейчас что? Самый завидный, самый богатый холостяк Мондштадта – как он себя ведёт? Какая у него личная жизнь?       И, наклонившись к уху, сказал:       – Женат на своём виноградном соке.       В ярости Рагнвиндр прижал капитана к столу. Тот рассмеялся.       – «Ах, как жене будет одиноко! – кривлялся он. – Ах, как будет страдать, пока бегаю по Монду с мечом наперевес! Ах, что подумают люди, если сидит дома, бедняжка, не может вывести в свет мужа!»       Дилюка трясло.       – «Ах, я причиню ей только страдания! Так пусть и останусь напыщенным одиноким дурнем! До самой своей незавидной смерти!»       Он, державший Кэйю за рубаху, лишь сжал кулаки сильнее.       – И даже мысли, дурачок, не допустил, чтобы жена – сражалась с тобой бок о бок, – произнёс обычным голосом. – Или не жена, просто друг, Люки! Нет же… Твой выбор пал на виноградный сок.       «Заткнись, – мелькнуло в голове Дилюка. – Заткнись»       – Куда делась влюблённость в Джинн, Ди? Желание семьи, детей? Ты так красочно хвастался в прошлом. Твоя улыбка казалась ярче солнца. Так неужели ты убил свои мечты вместе с отцом?       – Заткнись! – процедил он.       – А ведь Джинн боевая подруга, что надо, – улыбнулся Кэйа, – я проверял.       Дилюк ударил кулаком по столу.       – Хватит! – он дрожал. – Она здесь ни при чём.       – Конечно, – с укоризной в голосе ответил капитан. – Ведь теперь она «одна из Фавониусов». А на «Фавониусов» из-за давней обиды, видимо, «петух» твой больше не встаёт.       Не выдержав, Рагнвиндр скинул Кэйю со стола и отошёл в сторону, держась за голову, оставив рыцаря за спиной.       «Успокойся, – мысленно повторял про себя, – успокойся».       В висках стучала кровь, перед глазами плыли предметы. Словно издали доносился смех.       – Почему? – почти рыча, спросил Дилюк. – Зачем?       Кряхтевший Кэйа сквозь боль, но продолжая смеяться.       – Потому что как ни посмотришь на тебя, так не знаешь, дразнить или оплакивать.       И это его ответ? Дерзость.       Но, пока Дилюк не верил ушам, его обхватили сзади.       – Что ты делаешь?       – Обнимаю любимого братика.       – Тц.       Первой мыслью Дилюка было отвращение, что нужно скинуть с себя эти руки, эти слова, но – остановился. Он не знал, что делать, не знал, что чувствует, единственное, что понимал – сердце бьётся как в битве, лицо становилось горячее, а желания бороться… А было ли оно? Зачем вообще бороться? В чём смысл?       – Знаешь, – произнёс Кэйа спустя минуту, произнёс удивительно нежно, – пока наблюдал за алхимиком, меня посещали… мысли. Такие разные, такие… Забавные. Мне казалось, что его талию можно обхватить одной рукой, – и левая рука Кэйи спустилась Дилюку на живот, поглаживая пресс. – Что его мальчишеская грудь, возможно, весьма нежная и чувствительная, – правой рукой проник под рубашку, – и дрожала бы от моих касаний…       – Я всё гадал, – шептал Кэйа на ухо, – какие выражения примет столь невинное личико, если трогать его маленькое тело? Лапать за живот, массировать соски? А если целовать, спускаясь всё ниже?       Горячее дыхание у шеи отдавалось мурашками по телу.       – А если в шею? – продолжал Кэйа. – Прямо в звезду? Коснуться кончиком языка и водить, пока тот теряет разум от стыда и страсти…       Внезапно для себя Дилюк вырвался из рук и отошёл к окну. И спросил:       – Так что ты представил? – застёгивал он пуговицы дрожащими пальцами. – Как бы отреагировал твой… алхимик?       Никакого смешка в ответ. Только еле слышимый «ик».       – Я подумал, – отвечал Кэйа тихо, – что он бы мог стонать в моих объятьях. Так сладострастно, как могут только… красивые, полные одиночества… зазнайки.       Не сразу Дилюк понял, что игривость исчезла из пьяного голоса.       Не сразу и понял, как и когда ушёл капитан, закрыв дверь, оставив недопитый сок и книжку.       «Ушёл… Просто ушёл…»       Кэйа просто ушёл. Закрыл дверь.       И снова прилив гнева. Дилюк ударил по столу.       Почему ударил? Из-за бардака в мыслях и чувствах? Из-за охватившего его бессилия?       Или – из-за стыда? Стыда за ту правду, что так резко и бессовестно озвучил братец? Стыда за тот факт, что возбудился как подросток?       Сердце стучало как бешеное. Щемило в груди. Ночь вдруг стала холоднее.       Дилюк сел за стол, спрятал в руках горящее лицо.       Почему этот шут просто ушёл? Зачем приходил, зачем игрался?       «Он виноват, – повторял мысль Дилюк. – Это его вина».       Но возбуждение не спадало. И кровь всё так же пульсировала в голове.       ***       Если бы случайный рыцарь прошёл мимо капитанских покоев глубоко поздней ночью, удивился бы звукам шагов и ритмичному напеву. Но так как все, утомлённые дневным дежурством, крепко спали, никто не застал капитана кавалерии в странной, отчасти нелепой ситуации: тот вальсировал по спальне с бутылкой вина, обхватив её будто партнёра по танцам.       – На-на, на-на, на-на, ра-на, на-на-ра-ра-на-на, на-на, на-ра!       Кружась в крайне стеснённом пространстве, ноги то и дело натыкались на ножку кровати, стола, на тумбочку, на ещё пару бутылок, давно пустых, но Кэйа продолжал, он ловко уклонялся от падения и продолжал танец, не сбавляя темпа, следуя ведомому лишь ему ритму.       В голове капитана играла музыка. Фортепиано, бушевавшее, как гром и молния, нет, оно сдержанно-радостное, как прогулка по полю, нет, оно проливается ливнем с грозой, нет, это слабый дождик, прыгает как мелкий воробушек по луже. Калейдоскоп перемен, зима и лето, жара и холод, спокойствие и бег, из крайности в крайность, от тяжёлых нот к лёгким, от тихо до громко, – это вводило в странный, необъяснимый разумом кураж. Пляска будто не на жизнь, а на смерть, завладела умом и сердцем, и ничто, казалось, не могло остановить этот вальс на краю обрыва.       И всё же, капитан споткнулся, упал на кровать, остатки вина растеклись по лицу, одежде, одеялу, он чувствовал, как струйки спешат намочить рубашку, спешат всё ниже и ниже по телу. И Кэйа рассмеялся, вино всё лилось на грудь, а тот хохотал, до конца не сознавая, почему так смешно.       От хохота бутылка упала на пол, но капитана то ничуть не смутило. Из-за столь долгого смеха стало колоть в животе, и он перестал. Теперь просто лежал в кровати и смотрел на потолок.       Музыка в голове смолкла. Тишина окружила внезапно. Капли вина бежали вниз по лицу. Одежда неприятно липла к коже.       Исчезла бравада. Ушла игривость. Весёлое, дурашливое настроение – спало, как маска.       Он один. Наедине с собой и своей комнатой. И звенящей отовсюду пустотой.       Снова один. Горькие, мерзкие чувства поднимались будто из глубин.       Одиночество. Тоска. Бесконечная усталость.       «Я проиграл, – подумал Кэйа. – Опять проиграл».       Болтая головой, тот пытался смахнуть слёзы, как-то отвлечься. Но есть ли смысл в этом мнимом утешении, если отчаяние осталось столь же противным и едким, как прежде?       Он, Кэйа – проигравший во всём. Проиграл, потому что родился наследником мёртвого королевства. Проиграл, потому что оставлен собственным отцом ради эфемерной мести богам. Проиграл, потому что не смог догнать его, остаться с ним, переубедить.       Он проиграл как рыцарь, ведь вступил ради личных целей и как будущий предатель. Он проиграл как капитан кавалерии, потому что нет никакой кавалерии, уехала на север без него. И как можно не быть проигравшим, если только и лжёшь, скрываешь себя, уклоняешься от прямых ответов? И ни на йоту не считаешь себя добропорядочным мондштадтцем?       Но то не самые тяжёлые проигрыши, так, цветочки, они привносят боль, но её можно скрыть за улыбкой, шуткой или внезапной сменой темы. Настоящие поражения не спрятать за иронией или словесными уловками – потому Кэйа и выставляет свой крио глаз бога напоказ. Потому не может не приставать к Дилюку. Потому не может не думать о нём.       Дилюк Рагнвиндр. Человек, одержавший победу над Кэйей не раз и не два. Яркий, как пламя в ночи, и сегодня, и вчера, и многие года привлекал капитана словно ночной фонарь – мотылька.       Не сразу Альберих осознал, насколько привязан. Мальчишкой он искренне ненавидел Дилюка: наивный, любопытный, несносный, с родным папой рядом, не понимавшим чувство брошенности и пустоты, постоянно задавал глупые вопросы, пытался разговорить, увлечь. Постоянное вмешательство казалось невыносимым, Кэйа часто толкал брата в воду, оставлял в лесу, неприятно язвил.       Считал, может обойтись без «рыжеволосых идеалистов». Но стоило сбежать в последний раз…       И пусть Кэйа откупился четырьмя пощёчинами, он понимал ничтожность цены за преданное доверие. Доверие не просто кого-то, а – Дилюка. Ведь Кэйа вернулся ради него. Перестал гнаться за призраком родного отца – ради него, приёмного брата. Его тепла, тепла улыбки и слов, что внезапно оказались не предметом презрения, а – чем-то крайне нужным в дождливые дни.       Первое поражение. За ним – второе: со скрытой от всех влюблённостью, вынужден был с завистью глядеть на любимого рыжика, смотревшего совсем не на Кэйю. Да, Кэйа стал радушнее, дружелюбнее, да, все видели в нём душу компании – но для Дилюка тот оставался просто братом.       За вторым поражением шло третье: Дилюк получил глаз бога. Всегда бившись спина к спине, Кэйа перестал быть равным брату в бою. Казалось бессмысленным выступать его поддержкой – пусть он никогда не отказывался от помощи.       Четвёртое поражение – смерть Крепуса. И не столько смерть, сколько неспособность утешить, поддержать братишку, чей день рождения обернулся катастрофой.       Ведь они горевали оба. Могли разделить беду, поддерживать друг друга сильнее, чем прежде. Не исключено, Дилюк сблизился бы с братом настолько, что, оставив тоску, был бы готов… пойти дальше? Любовь двоих, без родства по крови, так отчаянно нужных друг другу! Любовь, полная объятий, ласк и ненасытного желания.       Мечта влюблённого юнца, которую капитан лелеет до сих пор. Но Кэйа – оступился. И не просто оступился – сошёл с ума. Ведь, увидев приёмного отца мёртвым, его переполнило совершенно не горе, не отчаяние, не страх, – освобождение. Постыдное, ужасно постыдное, будто сброшена с плеч непосильная ноша. Призрак родного отца вернулся и напомнил, зачем Кэйа здесь, сказал, так лучше, меньше марать руки, легче исполнить древнюю волю.       Два отца, две семьи, две судьбы, – выбор меж двух миров никогда не казался столь острым. Кэйа отдал бы всё, хоть деньги, хоть душу, хоть свою любовь к вину, он был готов пить один лишь виноградный сок и завтракать гнилой картошкой, только бы заново родиться, у других людей, и знать не знавших про Каэнри’ах, и никогда в жизни не быть вынужденным даже знать об этом выборе.       В итоге капитан бродил по лесу как в бреду, не зная, как быть. Услышав голос Дилюка, он искренне обрадовался, но… Что-то щёлкнуло, что-то вышло из-под контроля, не успел оглянуться, как они бьются на мечах, как он, Кэйа Альберих, избегает огня брата, как нелепо смеётся в зажёгшиеся гневом глаза. Не успел осознать, как уже упал, как в отчаянии стал отползать.       Казалось, огненный клинок снесёт безумную голову. Но нет, пострадал лишь правый глаз.       Дилюк победил, оставил братца в живых. Не повёлся на безумие, на попытку заговорить, заболтать, принудить к убийству труса, не желавшего делать свой выбор.       Кэйа хотел покончить с собой, сейчас это так очевидно. Покончить, да – чужими руками. Как эгоистично и подло, как низко он упал перед юным мастером. Пятое поражение – самое бесславное и позорное. И глаз бога как сувенир, напоминание.       Крио глаз, сердце льда. Разве не этого заслужил хладнокровный лжец и притворный шут? Для большинства людей такой «подарок» – отметка небесами, одобрение архонтов. Но для Кэйи…       В итоге лишь поражение за поражением. Дилюк уехал, никому не сказав. Приехал, никому не сказав. Казалось, и помог с Фатуи, и подарил вазу, но – общение как со стеной. Тогда Кэйа написал книжку, ночами выводил слова, извёл кучу бумаги – но всё равно.       Дилюк снова победил. Не понял, что каждое слово, каждый свой жест Кэйа делал лишь для него. Капитан даже зачем-то наговорил чушь про Альбедо. Зачем? Потому что боялся прямо сказать «Я люблю тебя»? «Я хочу тебя»?       Остаётся бессмысленно глазеть в потолок, в грязной форме, в ботинках на кровати. Глазеть и думать, о чём же всё-таки юный Рагнвиндр размышлял при чтении. Был ли заинтригован, что случилось с Оскаром и Феликсом после их битвы? Понял ли, что персонажи – это они вдвоём, Дилюк и Кэйа? И, главное, мог ли допустить мысль, чтобы Оскар и Феликс…       Хотя бы поцеловались?       «Не надо было выкидывать последнюю главу», – подумал Кэйа. И, тяжело выдохнув, всё-таки встал, чтобы снять с себя форму.       Завтра придёт Ноэлль, заберёт, постирает. А беспокойному капитану пора ложиться спать.       ***       Увидеть солнце из окна своего дома Оскар совсем не ожидал.       Он проснулся внезапно, дрожа от страха, дыхание сбилось, сердце будто рвалось в бой.       Но он – дома. В кровати. Вокруг спокойно. Светит солнце, небо голубое.       Тогда откуда чувство, что угроза – где-то здесь, где-то рядом.       – О! – воскликнул знакомый бодрый голос. – Проснулся герой.       Феликс. Оскар посмотрел на него, на отливавшие синевой в свете волосы. Тот искренне улыбался. Правый глаз спрятал под повязкой.       – Почему… – он поднялся с подушки.       – Наверно, кошмар, – Феликс сел на его кровать. – Всё-таки, вчера битва была непростой.       – Нет, я про… – Оскар мотал головой. – Может, мне и снился кошмар, но…       – А-а-а! – и Феликс постучал пальцем по повязке. – Меня ранили во вчерашней битве. Помнишь? С Тёмным Магистром. Карлу не повезло, его бросили в дерево, а мы побежали по следу.       – Карла?.. – Оскар судорожно пытался вспомнить. – Он ранен?..       – Умер. Славный был малый.       Потихоньку что-то да всплывало в памяти. Да, был раненый Карл. Да, был след. След из льда и холода. Он бежал по лесу, спеша за…       – Отец… – сердце забилось быстрее. – Что с отцом?.. Как он?       Осознание худшего подступало к горлу. Феликс сочувственно поджал губы.       – Увы… – сказал он.       – Это правда, что…       – В нём, да, – кивнул Феликс, не отводя с брата мягкого проницательного взгляда.       – В нём…       Оскар закрыл лицо руками. Не мог поверить. Не мог заплакать или закричать.       – Кто мог подумать, что чудище выбрало простого травника, – продолжал говорить Феликс, – но, к счастью, мы выяснили это перед обращением. Вчера, как-никак, была полная луна.       Полная луна. Снег и холод.       – Почему я не помню? – в глазах Оскара читалось непонимание.       – Боюсь, он успел коснуться тебя, – ответил Феликс, убрав волосы брату за ухо. – Возможно, что-то сделал с головой. Ты вырубился, но я смог атаковать сзади.       – Понятно, – смущённый, Оскар замолчал и стал думать. Пытался вспомнить хоть что-нибудь. Но ничего не лезло, кроме льда и холода. И снега, всюду казался снег. И коконы.       – Коконы… – произнёс он, внезапно для себя же. – Там были… коконы?       На секунду показалось, взгляд Феликса стал убийственно холодным. Но мягкая улыбка и нежный голос развеяли это.       – Тварь выбрала нашего отца как свой кокон. Наверно, поэтому ты спросил о них?       – Наверно…       – Ложись спать, – Феликс поднялся. – Ты ещё не восстановился.       Смущённый Оскар, никак не сопротивляясь, лёг на подушку и спрятался под одеялом. А Феликс всё стоял, наблюдал, как брат засыпает.       Наблюдал и думал. От приветливой улыбки не осталось и следа.       Ведь Феликс помнил вчерашний день, его настоящие события. Своё новое перерождение, и то, как вырвал мерзкого паразита, пожиравшего приёмного отца. Как Оскар увидел это и в ярости бросился в бой. Как успел проткнуть глаз прежде, чем Феликс вырубил его.       В глазнице всё ещё пульсировала боль. Его новая оболочка получила удар, не окрепнув, и будет хрупкой до новой луны. Придётся быть аккуратнее. Однако…       Оскар хотя бы поверил его лжи, этой полуправдивой выдумке. Последнее, что сейчас хотелось Феликсу, смотревшего на «братика» – чтобы тот узнал, что все года его семья держала монстра под крышей. Перевёртыша, оборотня, вынужденного обращаться каждую луну.       Не устояв перед искушением, оглянувшись, Феликс подошёл ближе к изголовью кровати, наклонился и поцеловал Оскара в щёку.       Как бы хотелось открыть себя, гадкого и мерзкого, как бы хотелось, чтобы он, обычный человек, принял бы Феликса как есть, ужасным монстром, чья судьба – лгать и изворачиваться с рождения. Как бы было прекрасно: они вдвоём, вместе, в горе и радости, счастливые и совершенно не одинокие, важные друг для друга до самой смерти.       Какая красивая, страстная мечта. Но, усмехнувшись, Феликс отогнал её, словно морок, и вышел за дверь.       Время снова играть в дружелюбного рыцаря.