Этапы (стадии) знакомства.

      — Ники, подготовь документы, — Рене на секунду сжимает его ладонь, а затем выходит из машины, однако он не может сдвинуться с места, глядя на бардачок, в котором лежат собранные бумаги. Наоборот, теперь, когда он остался наедине со всеми своими чувствами, что-то уязвимое и жалкое лезет из груди с умоляющим скулёжом, заставляя руки смыкаться у груди. Он шепчет молитву себе под нос, прося и умоляя о чём-то самому себе неизвестном, к чему ни разу не прибегал с того момента, как стал частью Лисов, несмотря на все сложности, с которыми сталкивался на пути. Ники обидно это признавать, но у него не было и шанса стать для близнецов хорошим опекуном.       Рене ждёт его на улице, он знает об этом, и это становится единственной причиной, по которой он собирает документы и всё же выходит из машины. Ему кажется, что его ноги не смогут сделать и шага, но вместо этого они с каждой секундой всё ближе приближаются к штаб-квартире ФБР. Никогда за всю свою жизнь Ники не хотелось здесь побывать, но вот как складывается его жизнь, и теперь ему нужно вытащить своего кузена из этого здания.       Их останавливают сразу же, стоит им только зайти. Женщина лет тридцати с глубоким голосом и впечатляющими в ширине плечами, покрытыми пиджаком, сурово смотрит на них из-за стекла. Рене показывает их документы, объясняет всю ситуацию и наконец-то вновь берёт телефон в руку, чтобы набрать номер, по которому ей звонил Эндрю словно вечность назад. На улице уже нет ни луча света, солнце давно зашло за горизонт, а они стоят в незнакомом городе и звонят по номеру, который даже не принадлежит его кузену. Ники ненавидит этот день и вновь отдаёт дань уважения Рене, потому что он может только криво улыбаться и ничего не говорит.       — Агент Браунинг слушает Вас, — первые слова, которые звучат с другой стороны, словно выстрелом в ушах. Ники ощущает, как лёгкая дрожь пробегает по его позвоночнику от звенящего в голове беспокойства. Кажется, он никогда не ощущал такую тревогу за своего пуленепробиваемого кузена, как в последние часы.       — Добрый вечер, Вас беспокоит Натали Рене Уокер, с этого номера почти семь часов назад мне поступил звонок от Эндрю Джозефа Миньярда, есть ли у меня и его законного опекуна возможность забрать его из-под Вашего попечительства? — мягкий голос Рене поющими гласными плывёт рядом с его ушами, но не достаёт их. Ники слышит каждое слово, но не понимает ни одного, но громкий раскатистый вздох мужчины он услышал и ещё несколько раз прогнал в голове. Агент Браунинг звучал устало, как Аарон после пяти пар подряд.       — Могу я узнать, кем Вы приходитесь мистеру Миньярду? — различает Ники.       — Я его девушка, — бойко отвечает Рене, словно не ставит этот факт под сомнения.       Ники сначала замирает, даже не обращает на эти слова внимания. Он стоит, слишком уж закрутившийся вокруг тревоги о кузене, но когда Браунинг снова начинает говорить, до него почти как ударом по голове, доходит смысл этих слов. Рот сначала открывается, а потом также резко закрывается, когда глаза натыкаются на подозревающий взгляд охранницы. Ники вспоминает, что находится под таким же наблюдением, как и Рене, но его уголки губ невольно поднимаются выше от осознания того, что скоро Элисон наконец-то пополнит его кошелёк нелишними долларами.       «Надо сказать остальным,» — думает он, невольно представляя эту парочку и ощущая хоть и такое же беспокойство, — как и всегда, когда речь заходит о Эндрю, — но всё же и какое-то болезненное счастье. — «Он не одинок».       Это не то, о чём ему приходится думать так уж часто, но горькое осознание, что Эндрю действительно всегда остаётся один и каждый раз проходит все испытания, которые попадаются ему на пути, не прося ничей помощи, делает Ники несчастным, даже с пониманием того, что это происходит не из-за того, что никто не желает стать ему ближе, а потому, что ни у кого не получается прорвать его броню. Рене остаётся первой и единственной, у кого вышло это сделать, поэтому это действительно является важным шагом.       — Хорошо, мы подождём, — Рене продолжает мягко улыбаться. — Спасибо Вам большое.       Ники дёргает её за рукав в тот момент, когда завершается диалог. Она не кажется ни удивлённой, ни пойманной. Конечно, не сложно догадаться, какие именно слова вызывают у него вопросы.       — Как давно? Почему вы не рассказали? — Ники говорит шёпотом, не задумываясь о том, что даже так его вполне слышно за стеклянным окном.       Рене кладёт руку ему на плечо и немного приподнимается на носочках, чтобы достать до его уха и совсем неслышно шепчет.       — Мы не встречаемся, но по-другому меня бы не пропустили, — и встаёт обратно. Возможно, она представляет, насколько её слова разочаровавшие, поскольку оставляет ладонь на чужом плече. Ники выпускает смешок, хотя сам слышит насколько тяжело звучит. Он надеется, что не выглядит слишком раздосадованным.       — Ну конечно, я должен был догадаться, — на самом деле так и есть. Ники невольно чувствует себя ещё хуже, потому что в этом нет чьей-либо вины. Рене сжимает его плечо немного интенсивнее. Ей жаль, но это ничего не меняет.       Ники улыбается ей, а потом женщине, которая выходит из лифта по другую сторону от них, чтобы отвести в нужный кабинет. Охранница пропускает, но никто почти ничего не говорит, из-за чего он быстро теряет самообладание ещё в самом начале и начинает городить чушь, задавая вопросы, не давая времени на ответ. Растянувшаяся между словами пауза позволяет проводнице ответить лишь раз с лёгкой улыбкой на лице, под которой она скрывает раздражение, что так и норовит вырваться наружу: «Я не знаю, о ком Вы говорите».       Ники чудом не содрогается, но благополучно замолкает, чувствуя непривычные для него стыд и неловкость. Рене справляется намного лучше, хотя бы потому, что может ответить на это улыбкой более острой и устойчивой.       Только они подходят к кабинету, как за дверью слышится грубый низкий мужской голос, от которого в другой ситуации, может быть, у Ники побежали бы мурашки от возбуждения, а не от тревоги, сжавшей его лёгкие. Если бы была возможность, он сжался бы в комок и спрятался за кем-нибудь, но сейчас остаётся только стоять рядом с Рене и надеяться, что всё пройдёт как можно быстрее.       Рене смотрит на него лишь на секунду и, оценив масштабы чужой неустойчивости, стучит по двери, отбивая удары, похожие на толчки в его груди. Земля крутится у него под ногами интенсивнее обычного, поэтому, услышав «войдите», почти врезается в дверной косяк.       Однако Эндрю в помещении нет.       — Мисс Уокер и мистер Хэммик, верно? — агент Браунинг не смотрит на них, лишь перебирает какие-то бумаги на столе. Хотя Ники, слыша на этот раз каждый звук, понимает, что может пропустить что угодно. Ему кажется, что слишком яркий свет от ламп слепит ему глаза, после того, как сумерки опустились на землю и покрыли город лёгкой неприятной дымкой.       — Верно, — говорит он, не зная, как вести себя в кабинете ФБР. Может, ему уже стоит начать задавать вопросы, хотя он почти уверен, что ещё слишком рано для подобной наглости. В конце концов, как его оповестила Рене во время поездки, нельзя быть точно уверенными, что им позволят уехать с Эндрю.       Рене сразу же подходит к столу и кладёт папку с документами на стол, делая шаг назад:       — Мы собрали все документы, которые нам сказали привезти, есть ли у нас возможность забрать Эндрю Миньярда обратно в Южную Каролину?       Агент Браунинг откладывает все свои бумаги не сразу, а когда берётся за документы, первым делом начинает раскладывать их на три раздела. Ники помнит, что там находится паспорт Эндрю, который обычно никто не берёт с собой на выездные игры, его договор о проживании в общежитии, медицинская карта, которая состоит в большинстве своём из выписок разных психологов, психотерапевтов и психиатров, — иногда Ники продолжает забывать разницу между ними, — а также два судебных постановления, где упоминаются и причины задержания, и статьи, по которым они произошли, и принятое решение. От них двоих, как от экстренных контактов Эндрю, нужны были паспорта, а также лично от опекуна требовалась, официальная бумажка обо всех предоставляемых с этим статусом правах.       Кабинет не вызывает никаких приятных впечатлений и ассоциаций: нет ни одного яркого цвета, ни тем более оранжевого, который мог бы даже немного успокоить его в своём стабильном присутствии перед глазами. Белый стол, железные стулья с чёрными подушками, по сторонам белые шкафчики с железными ручками. Кажется, на мебели нет ни пылинки. Ники уже представляет, как сходит здесь с ума, и его перевозят в уже другую, белую комнату, пока Браунинг продолжает с раздражающей дотошностью перебирать документы, словно их доподлинность не очевидна по печатям, которых было по несколько штук на каждом листе.       В это время вопрос Рене продолжает висеть в воздухе, как шарик, наполненный гелием. Только иголка находится в руках только одного из них.       — Миньярд украл чужую машину, нелегально пересёк границу штатов, обманул больничный персонал, а также угрожал трём из наших работников ножом, пока мы их не конфисковали, — агент разжёвывает каждое слово, словно так и ожидает, когда они поймут, насколько крупно может вляпаться человек, ради которого они шесть с лишним часов провели в машине. В этом ответе, как хлопком, слышится жестокая, холодная, но справедливая правда: Эндрю могут не отпустить и вновь повести под суд, и на этот раз всё не закончится просто лечебными препаратами и испытательным сроком.       Обо всём сказанном Ники уже знает, потому что Эндрю рассказал это Рене. Скорее всего, Браунинг и сам прекрасно это понимает, иначе бы не закончил на полуслове.       — Прошу прощения за мои слова, они могут показаться Вам грубыми и самонадеянными, — и несмотря на это, Рене продолжает мягко поддерживать улыбку, словно и не ожидает, что человек напротив может сказать ей что-то неприятное. — Однако посмею предположить, что на эти действия была причина.       Браунинг издаёт тяжёлый вздох, видимо, у него уже нет сил что-либо отрицать в десять часов вечера, хотя в этом Ники с ним солидарен.       — Четыре дня назад из тюрьмы вышел человек, который обвинялся в мошенничестве и коррупции, хотя повинен был в совершенно другом. Отпустить его согласились только с условием, что ФБР сможет поймать его с поличным, что и произошло, — Браунинг медленно открывает губы и шевелит языком. Впервые Ники хочет кого-то ударить, ему кажется, что он может посчитать все зубы в чужом рту. — Однако вместе с этим стало известно, что его сын, который неофициально, но общепринято считался мёртвым, оказался жив.       Он поднимает глаза на Рене, и этого достаточно, чтобы они поняли, к чему он ведёт.       — Остальная информация является конфиденциальной, и я не могу рассказать больше, потому что меня уволят и посадят, но, получив в руки телефон, сын этого человека позвонил именно Миньярду.       «Абрам», — всплывает имя в голове оглушительным выстрелом, проговариваемое чужим голосом.       Смех прокатывается по коридору неприятным потоком и ударяется о дверь, на удивление не расщепляя её на мелкие кусочки. Ники отшатывается раньше, чем единственная преграда между ним и кузеном исчезает.       Эндрю вваливается, как удерживаемое животное. Он продолжает посмеиваться, хотя и пытается сдержать смешочки между зубов, улыбка словно пытается разорвать уголки его губ, зубы поблескивают в свете лампы, а глаза горят опасным огоньком, готовым сжечь любого, кто встанет на пути. За всё то время, что он употреблял таблетки, Ники впервые думает о том, насколько неправильно сумасшедшим выглядит его кузен со стороны, словно вместо тюрьмы его нужно поместить в психиатрическую лечебницу. От этой мысли ему начинает казаться, что мозг чешется изнутри, словно какая-то неправильная его часть, может быть, с этой мыслью даже согласна. На долю секунды он вспоминает апатичную пыль, что раньше покрывала его лицо, и не чувствует себя уверенным в чём-либо.       — Ого-го, какие люди здесь собрались! Прямо чёртов спасательный отряд! — захлёбываясь в собственном смехе, проговаривает он, хотя это больше похоже на крик. Ники делает полшага назад, но не сразу понимает причину такой реакции, а когда понимает, дыхание застревает в лёгких.       Ему страшно. Он боится не за своего кузена, а именно его самого.       Рене подходит ближе.       — Ты сам позвонил.       — Очевидно, мне не стоило, — огрызается Эндрю с несползающей пугающей улыбкой, смотря на Рене неморгающим взглядом. Его резко тащат вперёд, наклоняя верхнюю часть туловища ниже, чтобы прислонить её к столу и ограничить движения помаксимуму. Только сейчас Ники обращает внимание на то, что он удерживается двумя другими людьми, а на голой коже запястья закреплены наручники.       Голой коже.       Его шею сдавливает до того, как реальность решает сложиться в полноценную картинку.       Ники даже не может точно понять, как их много, потому что сбивается уже на первом, а воображение подбрасывает всё более раздражающие представления с Эндрю, держащего нож и подносящего его к тонкой коже.       О, боже.       Однако ему этого достаточно, чтобы осознать, что это происходило не единожды, и если смотреть на степень их заживания, то последние точно оставлялись до нового года, а может и раньше. Он не может отвести взгляд. Эндрю снова смеётся, настолько громко, что лицо Браунинга принимает эмоцию отвращения и презрения. Может, раньше Ники мог бы что-то сказать, но сейчас ему хочется только начать их умолять отпустить его руки. Руки, покрытые порезами.       Господи. Ники даже не дышит, не может перестать смотреть на белые линии на запястьях.       Он забывает, что от того, что замер он, время не останавливается, поэтому невольно дёргается и отводит взгляд от уже заживших чужих шрамов, когда Рене вновь наполняет комнату звуками своего мелодичного, но твёрдого голоса. Она хоть как-то пытается уладить ситуацию, в отличие от них двоих.       — Есть ли какие-то заранее принятые решения? — подойдя ближе, Рене кладёт руку на стол рядом с лицом Эндрю. — Можем ли мы как-то подстроиться под обстоятельства и избежать судебного разбирательства хотя бы по причине нападения?       Ники не представляет, как она держится.       Может она не заметила?       Или знала?       — Так, — он протирает пальцами глаза, из-за чего те немного краснеют. Этим действием он невольно напоминает Ники Ваймака. — Для начала нам нужно, чтобы он подписал заявление о неразглашении и понимал, каковы будут последствия, если информация, которую он знает, резко окажется достоянием общественности.       Она кивает головой. Ники вновь чувствует в себе силы перевести взгляд на Эндрю, когда смех смолкает и его заменяет неритмичное постукивание ногой.       — Кроме того, ему придётся сотрудничать со следствием, раз уж он дал свои показания.       — Показания? — постукивания прекращаются, да и тишина длится лишь секунду, но этого хватает, чтобы Ники захотел разучиться говорить. Всего на этот вечер, чтобы Рене решила всё сама. Браунинг, видимо, хочет того же.       — Мистер Миньярд является совершеннолетним гражданином, поэтому у меня нет причин перед Вами отчитываться, так же как и у него нет действительно уважительных причин, чтобы избежать суда. По-хорошему его стоило сажать не на таблетки, а за решётку с самого начала, — это вызывает у Эндрю один смешок, который ещё на шаг приближает Браунинга к нервному срыву, а также влечёт за собой ещё одно дёргание губы.       — Потому что у вас ничего нет, — он пытается посмотреть на агента, но не может так поднять голову и глаза, чтобы в его положении это стало возможным. — Он прав.       — Тебе лучше помолчать, Миньярд, если не хочешь, чтобы он исчез для тебя так же, как и появился.       Это переход границ:       — Хей! Может Эндрю и правда не совсем вежлив, но Вы не можете просто взять и запретить ему видеться с кем-то.       — Если найдётся причина, то так и будет, поэтому лучше Вам выслушать моё предложение, — несмотря на то, что Браунинг смотрит на него снизу вверх, всё ещё сидя за тем же столом, на котором покоится половина тела Эндрю, Ники чувствует себя унизительно маленьким под этой агрессией.       Рене вновь вступает в диалог:       — Мы просто волнуемся и готовы идти навстречу по всем возможным вопросам.       Ники со спокойной душой может признать, что обожает её, хотя и впервые видит эту стойкость не только на воротах, но и в реальной жизни. Пусть он и поставил на то, что Рене и Эндрю будут вместе, и даже надеется на это до сих пор, но всё же прекрасно понимает, насколько высоко над ним находится эта девушка, и это даже не шутка про разницу в росте.       — В таком случае, Вам придётся меня выслушать, — и на этот раз никто не говорит ему ни слова против.

***

      — Ого, кажется, я охренеть как недооценивала монстра, — Элисон ухмыляется и откидывается на заднюю спинку стула. Для неё эта новость видится особенно забавной, так как она ничего другого от Эндрю никогда и не ожидала. Теперь, когда они вылетели с чемпионата, ей больше не нужно удерживать себя от слов, которые могли бы посеять хаус между игроками.       Ваймак прислоняет руку к глазам. Он не засыпал с того момента, как не пропавшая часть команды приехала к Эбби, ожидая звонка от Ники и Рене, не особо надеясь, что вместе с ними будет и Эндрю, которого в итоге они так и не услышали в трубке телефона. И хотя двое других участников команды передали, что агенты ФБР, с которыми они виделись в Балтиморе, помогут со смягчением срока, если он посодействует следствию, Дэн ничего от представителей органов не ожидает, как и остальные лисы. Также она сомневается, что Эндрю действительно так легко пойдёт на контакт, как бы всё не было на самом деле.       — Это крупная проблема, — беспокоясь о команде в целом больше, чем отдельно об Эндрю или Кевине, который уже достаточно протрезвел, чтобы следующим днём высказаться об окончании сезона, говорит общую мысль капитан. — Получается, что некий «Абрам» – преступник, которого Эндрю хотел забрать раньше, чем это сделало бы ФБР.       В начале года Дэн искренне надеялась, что на этот раз у неё выйдет достучаться до тех, кто с первого же появления пытался так упорно испортить отношения с другими участниками команды. Однако чем дальше шли дни, тем чаще она вспоминала, по каким причинам у неё не выходило наладить отношения с монстрами раньше, и главной причиной оказывался сам Эндрю, который из раза в раз отделял одну часть команды от другой. Только вот, несмотря на то, что обе группы стали немного ближе, благодаря и вопреки общей проблеме, неготовность принимать друг друга никуда не исчезла, а теперь вновь дала о себе знать.       — Это даже забавно, — испускает смешок Элисон. — Не подумала бы, что уголовники могут с такой резвостью защищать друг друга.       — Какой человек – такие и друзья, — резко выдаёт Сет, чем невольно, но разом закрывает рты всем остальным лисам. Видимо, он и сам замечает реакцию на свои слова, потому что ничего не говорит, только обводит их взглядом. Дэн и сама замолкает, так как ни разу не давала Абраму статус. Он оставался просто человеком, который позвонил Эндрю, и этого было достаточно. Никто даже подумать не мог назвать этого человека другом, так как не нашлось бы того, кто мог бы подумать, что у монстра есть друзья, даже его семья или Кевин.       Хотя, отделив Кевина отдельно от Ники и Аарона, Дэн сама невольно впускает мысль о его статусе в глазах других.       «Друзья».       Аарон остаётся единственным, кого нет. Никто не сомневается, что он находится в общежитии Лисичек, но и звать его никто не торопится. Как-то не до этого.       — Так, ладно, — не выдерживает Ваймак. Тем не менее все лисы прислушиваются. — У нас пока что нет никаких вариантов, кроме ожидания. Все слышали, что, скорее всего, уже на границе Эндрю будет задержан. Мать Мэтта согласилась выплатить залог за него, но это решит только часть проблемы, поэтому отдыхайте, но не расслабляетесь.       Дэн чувствует, что движения её парня остаются такими же мягкими и стабильными. Она никогда не поймёт, как он смог простить монстра. Только по той причине, что это произошло, Дэн готова попытаться поступить так же, хотя и сомневается, что у неё это когда-нибудь получится. Ваймак продолжает говорить.       — Скорее всего, вечером они уже будут в общежитии, однако никто никуда не рыпается раньше времени. Завтра я поеду с Вами.       Когда-то тренер сказал ей, что он не будет вмешиваться в личную жизнь команды, если она никак не затрагивает их способность играть. Да, конечно, возможность попасть в тюрьму как минимум на несколько месяцев и вплоть до пары тройки лет не может не касаться участия в играх, но всё же она не была слишком слепой, чтобы не заметить отголоски ранее забытой ею заботы.       — А теперь идите и проспитесь. Последние несколько дней были не менее тяжёлыми, чем и последняя игра.       Никто не возражает. Все слишком устали для этого, поэтому одного слова тренера хватает, чтобы команда с завидной для неё сплочённостью побрела к своим койкам.