Цветущий лотос под плывущими облаками

Глава ордена Цзян не любил людей. Никаких. Это мнение ещë с детства сложилось о мальчике с бурным, почти диким нравом, который через пару слов был готов броситься на собеседника при одном неправильном слове или взгляде. Сейчас же этот мальчик стал главой. Гордый, непоколебимый, все так же бранящийся на людей и видящий в каждом врага и предателя. Раньше люди сетовали на нрав будущего главы; теперь же они жалели человека, так рано потерявшего семью, родных людей (может, из-за этой жалости глава ордена Цзян ещë больше ненавидел людей). Никто в жизни не поверит, что этот достопочтенный заклинатель может быть спокойным, может успокоить свой бурный характер и грубый язык (или кто-то сможет это сделать с главой). Уважительным — да, серьëзным — это он всегда, но спокойным… Лëгкий, мирно текущий разговор с Цзян Чэном, словно лесная река, был на грани фантастики и невозможного. В эту же категорию входила и инициатива от Не Хуайсана или же какая-нибудь эмоция на лице Лань Чжаня (говорю же, на грани фантастики!). Но вот Цзян Чэн входит в ханьши, ставит на стол два небольших блюдца и заварник, а также чашки. Садится, коротко кивая на приветствие и улыбку с другой стороны, и разливает по чашкам чай. Подталкивает чашку ближе к человеку напротив и спрашивает, что в последнее время произошло. Так тихо, без привычной агрессии и недовольства; только искреннее любопытство. И так же с интересом слушает дальнейший монолог о парочке нарушителей правил, визите одного из Старейшин ордена, да встречи с Лань Ванцзи и Вэй Ином. На этом моменте истории Цзян Чэн хмурит брови и упорно сжимает губы, чтобы не сказать пару ласковых о недостойном поведении брата. На это собеседник беззвучно смеëтся; заклинателя в фиолетовом завораживает вид трясущихся плеч, и он убирает чужую руку со рта, чтобы услышать заразительный смех. Чай идëт хорошо, аромат трав успокаивает желудок после небольшой трапезы лëгким супом без мяса. Но Лань Сичэню сейчас большего и нельзя: помнится, едва только Цзян Чэн узнал, что он ушëл в уединение и несколько месяцев не выходил из ханьши (и никто не мог точно сказать, доставляли ли ему еду или Цзэу-цзюнь сам выходил за ней), залетел в этот домик чуть ли не с ноги с угрозами запихнуть ему эту еду в глотку, а после со слезами на глазах обнимал живой скелет и материл всех, кто состоит в этом чëртовом клане Лань, которые даже не озаботились о своëм своевременно покинувшем пост главе. Разговор предстоял тогда долгий и тяжëлый, но Цзян Чэн не мог покинуть главу Лань, что так искренне и доверчиво жался к нему в объятия. Ночь была тяжела. Да и день тоже. И все последующие дни были наполнены муками, но это не сравниться со счастьем, которое они обрели в ту ночь. Всë же, они главы двух кланов, так просто бросить всë на кон… Но и друг без друга оставаться им было сложно. Стража на воротах Облачных Глубин уже не запрашивала пропуск, да и старалась вообще не упоминать о похождениях главы клана Цзян к Цзэу-цзюню, особенно при Лань Цижэне. Заклинатели поговаривали о слишком тесной дружбе между ними, но не осмеливались даже взглянуть в лицо Цзян Чэну, и быстро сошлись на мнении о том, как этого вселявший животный страх заклинателя вообще можно полюбить. А главных героев этих слухов всë устраивало; их жизнь текла мирно, без скандалов и драм (в прошлом их уже достаточно). — Ты правда хочешь этого? — Отчаянно спросил Цзян Чэн, в напряжении сминая полы верхних одежд. — Да, мне кажется, я уже достаточно восстановился. Вечно заниматься делами ордена Совет Старейшин не может. — Понятно. — Глава ордена Юньмэн Цзян нахмурился. Любой другой бы на месте Лань Сичэня испугался за свою жизнь, но он распознал сильное волнение на лице заклинателя и поддался искушению разгладить эту глубокую складку между бровей на чужом лице. — Не переживай, мы справимся со всем, — мягко говорит Сичэнь, утягивая мужчину в объятия. — Мы будем редко видеться, — как факт, говорит Цзян Чэн, стараясь не показать, что опечален этим. — Я хотел бы сделать заявление о нас, — чуть смущëнно проговаривает заклинатель в белом и смотрит на зелëные кроны через окно. Шок и беспокойство главы клана он ощущает всем телом. — Но… Как же! Э-это… Твоя репутация будет испорчена! — Наконец находится со словами Цзян Чэн. — Ваньинь, это совсем не важно, правда? Слухи будут всегда, чтобы мы не делали. Вспоминая всë, что мы пережили, всë, что происходило в этом мире… Репутация — то, за что я хочу уже не беспокоиться. Прошли те дни, когда я под гнëтом дядюшки боялся и слова сказать, когда я должен был следить за каждым своим движением и гордо держать осанку; сейчас мир только-только начал восстанавливаться после всех прошедших безумств; я хочу подняться с колен вместе с ним, без всяких правил и установок. — Я же говорил, говорить виртуозно у тебя в крови, — пробормотал Цзян Чэн, поражëнно целуя своего избранника в ключицу. — Будь по-твоему. Я всегда готов поддержать тебя. Минута молчания перетекла в уютную тишину, когда от мыслей клонит в сон, особенно в любимых объятиях. Закат пару раз задел их макушки и скрылся за горами. — Ваньинь, ты же останешься со мной на ночь? — Шëпот Лань Сичэня слышался со всех сторон. — Конечно, куда я от тебя денусь, — сжав в объятиях заклинателя, прошептал в ответ Цзян Чэн. Привычная небольшая кровать уже стала родным и уютным местом, где места хоть и не хватало на двоих, но они могли спокойно засыпаться в объятиях друг друга. Долгожданный покой, который они обрели, концентрировался в их груди именно в такие моменты: раздевшись до нижних одежд, они просто лежали и слушали стук сердца друг друга.

*+: ｡.｡ -: ✧: — ｡.｡: +*

Цзян Чэн сидел на кровати и расчëсывал свои волосы. В ордене он не особо заботился о них, главное, перед сном заплести в косу, иначе с утра на голове будет тихий ужас. И вот сейчас он как раз-таки и разбирал этот «тихий ужас». Шипя и матерясь под нос, он недовольно дëргал волосы и проклинал свою забывчивость. А ведь это происходило каждый раз, когда он оставался ночевать у Сичэня. — Помочь? — Чужие руки неожиданно аккуратно перебрасывают за спину волосы и гладят спутавшиеся пряди. Цзянь Ваньинь вскакивает и тревожно глядит в улыбчивое лицо. — Прости, что напугал, но ты выглядел очень мило. — А, да. Можешь помочь, да. Буду благодарен, — смущëнно отозвался заклинатель. — У тебя такие мягкие волосы, А-Чэн. Их очень приятно трогать. Ты хорошо о них заботишься. — Ничего особенного. Просто матушка в детстве ругалась на мои непослушные волосы и нам пришлось закупаться маслами, чтобы хоть как-то их успокоить. Ну, и отсюда пошла привычка. А-Хуань, вот у тебя просто волшебные пальцы, — довольно жмурясь, проговаривает Цзян Чэн. Такая открытая похвала смущает, и кажется, что он не достоин этого, но его партнёр пытается сделать всë, чтобы переубедить его. — Всë для тебя, А-Чэн. Кажется, когда-то ты жаловался на боли в шее после сна, я подумал, это прекрасная возможность проверить мои навыки массажа, — целуя за ухом, сказал Сичэнь. — Хорошо, — со свистом сказал Цзян Ваньинь. — Надо ещë заплестись к выходу. — Ты всегда делаешь это сам? — Ну да? Я привык это делать, да и доверять всяким себе дороже, — резко отозвался заклинатель. — Ммм, понятно. Можно я попробую заплести тебя? — Да, я не против. Утро текло, словно водопад. Так ярко, нежно, но при этом совсем не быстро. Мужчины со смехом надевали свои верхние одежды, когда Цзян Чэн пару раз запутался в штанах. Он смог заплести Лань Сичэню пару тонких кос; их совсем не было видно на фоне копны волос, но Ваньинь остался доволен. Завтрак готовился тоже с нежностью и смехом. На главу Лань напал «припадок любви», как назвал его Цзян Чэн. Лань Хуань хотел неистово обниматься, прижиматься и просто быть рядом. Хоть это было сложное испытание, Ваньинь смог приготовить лëгкий завтрак и даже покормить наглого Ланя с рук. Передвигались по ханьши они в позе «прицепа». Сначала Цзян Чэн, а после Лань Сичэнь, обнимавший его за пояс со спины. — Ты так скоро уходишь каждый раз. Я скучаю, — грустно вздохнул Сичэнь. — Я тоже, А-Хуань. Но ты уверен в своëм выборе? Конечно, так мы беспрепятственно сможем видеться по два-три раза в неделю, но… Что скажет твой дядя? А Старейшины? Ты уверен?.. «Во мне?» — хотел бы добавить Цзян Чэн, но решил не портить настрой такого прекрасного утра, где тревога, хоть и ненадолго, но отступила. Как говорит Сичэнь: «Мне не нравится, когда ты говоришь плохо о моëм возлюбленном», и это чертовски смущает каждый раз! Слышать из уст самого Лань Сичэня, когда-то недосягаемого заклинателя, казалось невозможным. — Я всë обдумал, — уверенно заявляет Лань Хуань. И Цзян Чэн склонен верить ему. Но проходя мимо зеркала, Цзянь Ваньинь краем глаза улавливает блеск чего-то белого в его волосах. — Это!.. Подбегая к зеркалу, Цзян Чэн удивлëнно смотрел на искусно вплетëнную ленту в волосах. Такой непривычно открытый жест заставляет слегка покраснеть и нахмуриться от переполняющих его чувств. — Не хмурься, — Лань Сичэнь разглаживает складку между бровями. Кажется, это жест повторяется чаще, чем те же поцелуи. Цзян Ваньинь теряется. Что делать в такой ситуации? Вроде всë не ново: они любят друг друга, признаются об этом почти каждый день, но такие жесты заставляют чувствовать его всë более неловко. Словно подросток, которому только что признались в любви. Обычное хмурое выражение, которое отпугивало всех, здесь не прокатывает. Но рука тянется к отличительному знаку ордена: серебряному колокольчику с выгравированном на нëм лотосом. Сосредоточенно цепляет его на белые одежды и трëт шею. Боги, как же неловко! — Это можно считать помолвкой? — СО смешком спрашивает заклинатель в белом. — Как хочешь, — этот ответ Лань Сичэнь сцеловывает с родных губ и улыбается. Волнение, преследовавшее его последние дни, испаряется только при виде этого прекрасного человека. Тяжëлый груз вины и последствий болтается где-то рядом, но не сдавливает грудь при попытках встать утром. Пусть он будет ночью просыпаться от кошмаров, пусть ещë долго придëтся успокаивать Цзян Чэна от внезапной паники, пусть им надо будет снова бороться, не за смерть, за жизнь! Свободную жизнь в любви и понимании. Долгий путь только начинается, но прекрасный десятилистный лотос и плывущие облака подарят им удачу на совместном пути самосовершенствования.