Таю и тону

      Жизнь — это слово, что порой даже произнести трудно. Оно поселяется неудобным комом в горле, сжимает и давит, периодически заставляя задыхаться и надрывно кашлять.       А уж поместить туда поток своих чувств и подавно сложно, точно слона спрятать в спичечный коробок, притворяясь, что он туда идеально помещается.       Но для Чери любовь к Крашу что-то больше жизни и нужнее воздуха, — как солнце, вспыхнувшее ярким золотом в вековой тьме, поглощая ее без остатка. Вот только, подойди к нему слишком близко, и сыщешь себя дотлевающей кучкой пепла рядом.       Сначала было ужасно страшно отдаваться этому, Чери сопротивлялся как мог. Делая вид, что при Краше его сердце не стремилось загнанно оббежать целую вселенную за секунду, он позабыл простую истину — все тайное оборачивается явным. И оно по-настоящему обернулось, потому что чувства и желание наконец-то довериться сожгли все робкие страхи и долгие сомнения.       Тем злополучным вечером глаза Чери без преувеличения сияли, словно вобрав в себя свет всех-всех лампочек парка: красный, синий, желтый, зеленый… Пестрые мириады цветов складывались в теплую искренность и смелое признание, что он бережно хранил в себе аж семь лет и не давал покрыться мохнатой пылью времени.       Но все пошло не по плану. И жизнь запятналась жирной кляксой из четырех букв — боль.       Иронично, что именно в тот же вечер душа Чери обливалась горячими, будто кипяток, слезами, оттого внутри он попросту оказался всмятку. Если бы по сантиметру острые скальпели разрезали его, то в мир вывалилась бы перемолотая каша из чувств и каких-то ошметков того, что раньше называлось сердцем. И все, что он мог тогда — лежать, размазывая по коже влагу, и хвататься руками поочередно, то за плечи, то за коленки — лишь бы удержаться в трезвом сознании. Или хотя бы не сойти с ума от беспомощной участи таять и тонуть в головокружительной глубине, оставшейся после чужого ухода.       Краш исчез из его жизни.       Наверное, пытался спасти от разочарований, пока не стало поздно. Хотел сделать как лучше, пока есть шанс. Но видит бог, вышло совсем иначе.       Восемьдесят часов каторжной работы в неделю, да вынужденная бессонница или тревожные кошмары — лучшие друзья Чери. Первое, чтоб не умереть от бедности, а второе, чтоб не найти сил плакать — и оба словно плаха, где можно лишь молиться о свисте точенного металла над головой. Впрочем, так он и поступает, когда случайно ловит в отражении отросшие, растрепанные волосы или замечает блик одинокой, красной сережки на столе. Ее уже давно надо бы выбросить да не напоминать себе лишний раз о Краше и его идиотском обещании сделать вторую.       Потому что больше нет ни самого Краша, ни желания предаваться его обещаниям, ни смысла прозябать в чувствах. То есть, ровным счетом, абсолютно больше нет ни-че-го.       Макушки высоченных зданий заглатывают солнце — день заканчивается, устало смотрит рдеющими лучами в затылок Чери, что стоит у обшарпанной двери в квартиру, не решаясь войти. Ведь внутри темнота кроет кости льдом, что поддаешься зябкой дрожи да темнота непроглядная, что слепой будто зрячий. Там пахнет затхлой сыростью от прохудившийся крыши, по стенам тихим чудовищем ползет кружево плесени. И оглушающая тишина бьет по голове до цветного шума, до резко возникающего намерения сбежать.       Если бы у заката человеческой жизни было бы определенное место, то оно находилось бы в квартире Чери, где больше не жил Краш.       Сколько бы времени не прошло, а существование до сих пор тащится камнем, привязанным к шее. Напоминает вязкое болото с лейтмотивом скользкой тины, заполняющей легкие, да грязной водой, через чью толщу не пробивается кислород.       Переминание затекших ног прерывает короткое уведомление, сухой текст сообщения предупреждает о надвигающемся шторме. Чери глядит вверх: алым флером кутается небо и, кажется, в пугающей глубине оттенка кого-то жестоко выпотрошили. Хотя едва ли пламенные переливы с пушистой дымкой облаков позволительно уличить в подобном преступлении, скорее, он сам себя ощущает так.       Щелчок замка приглашает наконец-то зайти, но Чери соглашается не сразу, потому что знает о том, какое разочарование его ждет — огромное, размером с крохотную и совершенно пустую квартирку.       Никто больше не встретит в коридоре, никто не обнимет теплой кофтой, никто не обсудит с ним почти упорхнувший день. Только тишина у виска застынет свинцовой пулей и, не проронив ни звука, начнет ритмичными щелчками крутить барабан, пока не прострелит до новых, горьких слез.       И нет смысла делать вид, что сердце в истерике не заходится от немереного количества этого никто — слова до одури обидного и неприятно холодного, точно кучка ледышек за шиворот. Потому что кто-то действительно нужен. Просто необходим, как птицам вольный полет, как небу бисерное плетение созвездий, как пенистым волнам беззащитно льнуть к старой скале.       Чернь собственного дома щетиниться перед лицом, словно напуганная кошка, пока ее не прогоняет выключатель, но даже так легче не становится. Хотя Чери знает, что пора бы уже привыкнуть к этим колючим ощущениям, что легче вряд ли когда-нибудь станет, что проще безвольно смириться — такова суровая правда.       Он бредет безликим привидением до комнаты, в нос проползает сырость, следом какая-то надобность громко чихнуть. И войдя, замечается краснота заката, пролившаяся широкими подтеками сквозь стекла, видно рябое волнение листвы на стенах и острый блеск на столе.       Сережка, та самая…       Смотря на нее, похоже, уже в сотый раз хочется, как минимум, ослепнуть — а на как максимум в Чери не соберется столько храбрости, потому что он слабак. Дни летят мучительно, каждый, точно увесистая бита, — коварно бьет в под дых, и у него никогда не получается угадать, куда именно придется удар сегодня — защититься от него совсем утопическая идея.       В понедельник он выкидывает всю приготовленную еду, выживая несколько суток в отрезке между божьей жалостью и настолько крепким кофе, что белесые звезды хороводят перед носом. Ведь у Краша обеды, завтраки, ужины получались намного вкуснее. И до голодных обмороков Чери тайно мечтает взять на работу его особые бутерброды.       В четверг он долго-долго точит взглядом лезвие кухонного кожа, пока руки не тянутся к нему сами по себе и заносят над запястьем острый край в попытке выпотрошить гниющее нутро. Серебряный блеск мигает рядом с кожей и… летит в мусорное ведро. Чери слишком жалок даже для подобного, слишком нерешителен, слишком труслив.       А сегодня, в воскресенье, он не может почистить яблоки и крепко сжимает в кулаке маленькую частичку вишневой веточки, чувствуя, как от нее по венам бегут розовые лепестки к солнечному сплетению, роем забиваются в аорте, почему-то липнут к гортани да чешутся. Везде адски чешутся. Едва ли не до желания вылезти из кожи прочь.       Чери откидывает сережку, судорожно пятясь назад, его губы дрожат и на похудевших щеках вот-вот защиплет мокрый жар.       Нужно спать, сейчас же. Пусть придется уложить вместе с собой дорожную грязь, ароматы столовой и высохший пот на рубашке — это намного лучше, чем сдаваться истерике в плен.       Под молву ветра за окном он грузно падает на кровать, непомнящую свежей простыни или последнего порядочного застилания. Здесь получается эдакий отстойник, куда Чери приволакивает свое то ли уставшее тело, то ли бренное бытие, то ли все разом, выпадая в те редкие мгновения из гонки существования.       И какими бы складками ни сбивается матрас, он все равно верит, что здесь, среди подушек и большого одеяла, будто в Бермудском треугольнике, позволительно сгинуть с компаса всех тревог и печалей.       Так же происходит и сейчас. Слоистый шум за окнами баюкает россыпью дождя, заунывным хрустом ветвей вместе с надрывным рокотом неба. Веки тянутся друг к другу, скрывая поросль черной плесени на потолке. И со вселенским облегчением кажется, что болезненное прошлое, кошмарное настоящее и не сулящее явно ничего хорошего будущее не для этого Чери, а для какого-то совершенно другого — перекореженного реальностью. Для того, кто все еще в отчаянии пытается выбить у жизни новый день титанической борьбы, лишь бы в чувствах не таять и тонуть.       Усталость заботливо сгребает в ладони сознание, шепчет ласковыми мольбами об отдыхе, о забытьи — и собственное дыхание, такое безмятежное и ровное, больше похоже на детскую колыбельную в такт капель, тарабанит по листве на фоне мертвецкого молчания квартиры. Чери расслабленно улыбается пудовой тяжести в теле и как по оксюморону ужасно невесомому разуму, рисующему мутные наброски грядущего сна.       В комнате сероватая дымка складывается бесконечным конвейером построек: гигантские корпорации, жилые дома, торговые центры — все в беспорядочную свалку, окружающую его темными стеклами-глазами. Пейзаж пропущен через черно-белый фильтр, отчего он будто впитывает в себя не одну сотню лет, становясь каким-то ветхим, неуютным и даже враждебным.       Новыми секундами видение крепнет — и вот уже над головой дождевые облака слизывают бледные точечки статичных звезд, рассыпаясь волокнистыми тенями по лицу, проникая в трясину марева.       Вокруг Чери лишь мрачная пустота, вымощенная лабиринтами построек, — никого, а внутри — что-то похуже, да пострашнее. И оно циклично петляет в душевных закоулках, пробуждается противной паникой, надувающейся воздушным шаром.       Еще чуть-чуть и это нечто разорвется на клочки вместе с ним. Окропит потрескавшийся асфальт.       Но жуткого мгновения не приключается: Чери лихорадочно срывается с места. Вдруг можно сбежать, хотя бы во сне.       Безымянные улицы пролетают размазанными миражами, развилки небрежно перекидывают его в ладони друг дружки все дальше по неизвестной траектории. Воздух — ртутная ловушка — в рот словно налили металла, оседающего раскаленной жижицей в желудке.       На вдохе — теснота в глотке и жалкая попытка не хватать кислород, как рыба, выброшенная на берег; на выдохе — истошный жар на губах, до головокружения сжавшиеся легкие и взволнованное сердце, томившееся в костяной решетке.       Слабость — везде. В движениях, в конечностях, в каждом дурацком органе — всякий шаг стоит миллионы километров, пройденных в песках знойной пустыни. За малейшие рывки на ускорение следует наказание в виде мучительной судороги в мышцах и создается ощущение, словно тело — одна сплошная гиря, неловко дрифтующая по морфеевской скрижали.       Чери уверен, что тревога вот-вот догонит, крепко сцапает и окончательно заполонит разум. И тогда совершенно точно страдания окажутся повсюду, и спасения от них нет.       Не получается не спотыкаться на кочках, хотя меньше всего хочется передвигаться ползком, но тут все играет против него: кашеобразная земля норовиться утянуть, грудятся на перекрестках дома — ведут тропинку по собственным следам, и предательская тяжесть разума не дает сбросить оковы кошмара.       Постепенно картина сменяется и вблизи беспробудное виденье полыхает яркими красками до боли знакомых цветов: красный, синий, желтый, зеленый… Неужели прямо на горизонте тот самый дьявольский парк?       Теперь Чери сокрушается тем, что не знает никакой порядочной молитвы, и мысли заедают навязчивой пластинкой — хоть душу продать, но лишь бы глаза его бессовестно обманывают, иначе срочно нужно вернуться.       Однако, чего бы он не вопрошал, пугливо пятиться назад тоже поздно: черно-белый мир внезапно смазывается, и цветастые разводы прогрызают пространство по сторонам; постройки мыльно плывут в градиентах, и за ними текут рельсы американских горок, колесо обозрения, треугольные верхушки красно-молочных шатров.       Похоже, он влип по полной программе.       В ушах раздается утробный вой, ломающий напряженное беззвучие вперемешку с сиплым дыханием. Чери крупно вздрагивает, ведь парк внезапно поглощает не только здания, но и его самого.       Бежать обратно тоже поздно.       Прежде гонящий страх жмется в дальний угол, заводит отчаянной скулеж, но вой все-таки оказывается громче и перебивает его. Теперь то, чего он испугался кажется таким несущественным и до смерти смешным, похожим на случайно сбежавшего клоуна из паркового цирка. Правда вот все, имеющее даже крошечную причастность к нему, отныне порождает ужасную фобию.       Чери не оглядывается, потому что мечтает исчезнуть или расплющиться на границе между тусклым ландшафтом и окрашенным куполом.       Он мечтает поскорее очутиться в своей реальности, пускай та иногда растерзывает когтями, обматывает тоскливым одиночеством и тем не менее она настоящая. Не душит делами покойных событий, а тут…       Тут, черт возьми, все заставляет искать родной облик Краша! Мчаться за ним, где бы он ни находится, вернуть его на место да привязать к себе таким неземным количеством веревок, чтоб больше не сумел бросить.       Хотя порывы эти звучат неимоверно глупо, аж тянет потыкать пальцем, расхохотавшись перед зеркалом.       Поэтому Чери скребет по сусекам чахнувших сил, дабы очнуться, правда запасов катастрофически недостаточно — разлепить веки совершенно невозможно: ресницы плотными узелками связаны, кожа намертво склеена, сознание парализовано. Ну и скотство.       По-видимому, пробежка натурально избавила громадный Млечный Путь от усталости, по-свински наградив ею одного бедного Чери.       Состояние паршивее некуда, точно он безостановочно разгружает вагоны уже десятую жизнь и впереди нет ни намека на покой. И если в срочном порядке не определиться в вертикальное положение, где-то вдалеке начнет стенать набат, обозначая новый цикл страданий.       Только телу, вероятно, безразлично, что именно произойдет дальше — оно не слушается, ломится от веса немощности. Ноги не гнутся, болтаются, трясутся в коленках, как на халатно прикрученных шарнирчиках, и походка такая, будто в спину грубо толкают, заставляя двигаться вперед. Чери расценивает это сомнительным испытанием на упорство, на исполинскую стойкость, на выносливость, с которым еле справляется, несмотря на лоб, пару раз просящийся запечатлеться на асфальте.       Выпирающие лопатки облокачиваются о твердую поверхности и вроде бы можно себя похвалить, вручить медаль за успех, подразнить жнеца с косой, высунув язык…       Но ожидаемого облегчения не наступает. И, оказывается, что беды ходят парами, ведь атмосфера стремительно коченеет — наперегонки бегают крохотные мурашками с дрожью.       Это наверняка шторм наконец-то разыгрался, и в комнате температура ползет к нулевой отметке, даже одеяло не спасает.       Он сгребает себя в охапку, боясь, что оставшееся тепло тоже ненароком замерзнет, превратится в колкий холод, раскрасит синюшным оттенком покровы. В капиллярах будто уже кровь ледышками стынет, отказываясь притекать в кончики пальцев — еще чуть-чуть и там станет болеть, все почернеет, отвалится после долгих мытарств.       Последнее наводит ужаса особенно сильно, и Чери старается абстрагироваться от происходящего. Поднимает исступленный взгляд на парк, а тот прищуривается горящими огнями в ответ, безмолвно так, с замиранием. Тут времени нет, вместо него обволакивает какая-то вязкая жижка, мерзко утяжеляя тело.       Когда же сон отпустит его? Когда перестанет издеваться над ним?       С работы можно уйти, из дома — сбежать, а чувства засунуть на дальнюю полку, присыпав хламом взрослой ответственности, и не ставить в телефоне напоминание, куда именно их похоронили. Здесь же Чери заложник своего подсознания.       Парк — последнее место в списке, куда бы он сходил еще раз. Даже если бы возникла дилемма между тем, чтоб сдохнуть собачьей смертью на помойке или очутиться в западне аттракционов, он без раздумий выбрал бы первый вариант.       Потому что дрянные воспоминания о Краше… Потому что из-за него опять больно.       Опять сдирают корки с едва затянувшихся ран, заставляя налиться свежей кровью выволоченные края. Опять никто не пожалеет, так еще нагло потрогает их грязными руками, занеся опаснейшую инфекцию.       Чери нервно прячет лицо в ладонях, — ему хочется наплакать от бессилия так много, дабы растаять в горячих слезах, как лед в капель с приходом нагретого дня.       Ему хочется утонуть в бездонной пучине, падать до бесконечности, выгоняя соленой водой кислород из легких.       В конце концов, хочется просто не страдать и…

исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть…

      …совсем как беззащитная снежинка в первом луче весенней оттепели.       А еще хочется попросить пощады у изнывающего сердца, чтоб переставало болезненно сотрясать тело, падая то под ребра, то подлетая до гортани.       Ладошки влажные от испарины, в темноте прикрытых глаз копошатся червями белесые пятна, и кажется, что хуже уже ничего не придумаешь… Да и вряд ли оно может быть. По крайней мере, Чери уверен в этом, но ровно до тех пор, пока плечи не согревает что-то теплое.       Что-то теплое неминуемо побеждает холод, превращая его во что-то такое же абсолютно ерундовое, словно мелкие черточки на полях школьных тетрадок, нарисованные от скуки.       Что-то теплое крадет с замерзших губ Чери первый вздох, поднимающийся паром ввысь, опаляет заледенелые щеки, заставляет бездумно вести носом, ластится ближе к себе до облегченного стона.       Вот оно — долгожданное спасение. Пришло наконец-то в это промозглое виденье — осталось лишь расписаться наотмашь в графе получения и продолжать спасаться.       Нет сил лицезреть, из какого именно образа выуживает столько жара подсознание, воспаленное неистощаемой печалью. Все это не имеет значения, когда мысли в голове ощутимо невнятные — вяжут странные узлы распушенной пряжей, навязчиво щекочут черепную коробку изнутри, вызывая череду покатой дрожи.       — Посмотри, в моих глазах так много света… — все беспорядочные нити разом дергаются, беспощадно лопаются в чистоте услышанных слов, а тряска выморенного тела вот-вот содрогнет целый мир. — Тебе хватит его, чтоб согреться. Чери…       Господи, пусть что угодно будет, только бы не он, не его заботливый голос, не его взволнованная интонация.       Господи, пожалуйста, не желай хлеба и зрелищ, ведь Чери сего не вынесет.       — Краш… — сахарное эхо собственного имени исчезает в паническом испуге, в плаксивом шепоте и в жгучей обиде. — Больше никогда в жизни… Ни в этой, ни в следующей. Слышишь?       Потому что именно от этого сияния блеклое сердце изнеможенно ухнет последний раз, не выдержит и превратится в талую влагу.       — Тогда протяни руки, забери всю мою тысячу градусов до последнего. Не трясись так мучительно, умоляю… — Краш продолжает накрывать мягкостью. Какого-то черта отказывается сдаваться, только самозабвенно принимает оплеухи гадких фраз.       — Мне… — противоречие рождается с тяжким трудом, получается боязливым и бесконечно хрупким, но все же кромсает реальность. — Противно иметь дело с таким мерзким предателем, как ты.!       Потому что бескрайняя теплота этого мерзкого предателя — утопление в глубочайших пучинах, и сотня жилетов ни за что не помогут оттуда всплыть.       Насколько бы душа Чери ни сплющилась, будучи изголодавшейся по глупой любви, последнее дело искушаться тошнотворными приходами безумной фантазии.       Отпихнуть Краша — вопрос выживания, базовый инстинкт самозащиты, гарантия сберечь побитое спокойствие и, на крайний случай, вопль рассудка. Ведь нутром чувствуется, как по-щенячьи преданным взглядом, он без жалости потрошит его целиком, будто хочет морально доразмазывать об стенку за спиной.       Однако вместо внятного сопротивления ползет сгустком вверх едкая, гадкая желчь и никак не руки.       Органы, кости, мышцы предательски превращаются в слезы странного умиротворения, пытаются растворить горячим паром кожу, уплыть наружу, намочив одежду. И вот уже свои непослушные ладони тянутся за шею Краша, дрожаще окольцовывают ту в поисках теплой ласки, спрятанной под его кожей.       Вмиг становится невероятно хорошо, точно так и должно быть.       Чери жаждет, чтоб его обнимали чуточку дольше, попросту сжимая до разорвавшейся синевы сосудов, до пурпурных синяков, до перелома напополам. Мечтает, чтоб его нежно поцеловали хотя бы разок, оставив свежий бриз от прохладной влаги.       — Ты отправил меня на самое дно, Краш, — горечь от немощности вываливается с жарким градом слез. — И продолжаешь сбрасывать меня еще глубже, идиот.       — Но вопреки этому ты по-прежнему продолжаешь любить меня.       Чужие ногти сначала неосторожно царапают лопатки, костяшки болезненно проходятся по позвоночнику вниз, и шанс убежать пискляво гудит в ушах, как поздно закончившийся эфир в телевизоре. Перед закрытыми глазами растекаются цветные блики: белые, фиолетовые, синие, красные — и так по кругу, сменяя друг друга, наводняют в голове опьяняющим шумом.       Чери только цепляется крепче, отчаянно жмется, словно пробует высечь на своем теле запутанные узоры другого, пока к лицу близко наваливается щека, медленно растирая холодную сырость по виску, по мочке уха, по подбородку.       И кажется, плакать еще никогда не было так чудовищно приятно.       А потом громкий вздох, похожий на бесконечный ворох шелковых пушинок, рядом-рядом щекочет кончик носа, и на обветренные губы ложится соленое пощипывание, ненавязчиво собранное губами Краша.       Дыхание спирается в громадный шарик, напротив которого сам Чери видится чудовищно крошечным, будто капелька росы, невзначай забытая перед приходом первого солнца. И то ли подсознание в ужасе укрывается от грядущих разочарований, то ли слишком изящно коротят яркие фейерверки от нежных прикосновений, но происходящее отдает кошмарной синтетикой, мучительно отрывает крылья.       — Прости меня… — Краш увиливает таким тихим шепотом, точно вверяет сейчас вселенские тайны.       Как бы ни хотелось, потеряться не получается.       Какими-то двумя неловкими словами над «невероятно хорошо» да «чудовищно приятно» внезапно заколачивают крышку гроба.       — Прости, что бросил тебя…       Именно такой фразой звучит последний забитый наотмашь гвоздь.       Чери совсем не дергается, позволяя присыпать себя сверху холодной землей из горестно повторяющегося заклинания прости меня. Только замирает, словно старая, поломанная кукла, для которой двигаться — непозволительная роскошь.       — Мой милый Чери, прости…       Извинение выворачивает полотно ощущений, бесцеремонно рвет дыры в мерзкую пустоту, чье заунывное безмолвие нестерпимо грохочет, что уши хочется вдавить внутрь черепа настолько отчаянно, даже собирать отвагу с целого света не нужно.       Чери так старался держаться, старался убежать, старался пережить... А в итоге хватило одного чертового сна, чтоб вновь попасться в ловушку — растаять и утонуть.