Неисправимы

Я могу выключить свет?

      Из захаровского кабинета доносились голоса, и Лариса, передумав стучать, замерла, прижимая папку с отчетами к груди. Не то чтобы она хотела подслушивать — если бы Харитон Радеонович застукал ее за чем-то подобным, ей бы точно не поздоровилось, — однако Захаров терпеть не мог, когда его отвлекали от разговоров. В тех случаях, когда вообще до них снисходил, что случалось крайне редко. Филатова прислушалась, пытаясь понять, кто же оказался настолько бесстрашен, чтобы разговорить ее скупого на слова научного руководителя, и усмехнулась самым краешком губ. Можно было и догадаться — настолько уникальный человек на всем Предприятии имелся в одном-единственном экземпляре.       — …Ты понимаешь, какие перспективы для космической программы это открывает?! — глубокий голос академика Сеченова буквально пропитывало воодушевление. — Если эксперименты серии «Д» в «Вавилове» покажут ожидаемый результат…       — А на земле капусту выращивать, стало быть, тебе уже не интересно? — вклинился в явно затяжной монолог Харитон Радеонович. — Непременно нужно засадить ею Марс? Не надо смотреть так укоризненно. Хорошо, пусть будут яблони, как в той глупой песне, раз уж капуста для тебя слишком прозаична. Суть от этого не меняется. Как много наших ресурсов уходит на твои фантазии?       Раздался щелчок, и из щели под дверью потянуло терпким дымом.       — Сколько раз я просил бросить эту дрянь, — устало заметил Дмитрий Сергеевич, и Филатова явственно представила, как он расстроенно качает головой, глядя на дымящуюся между бледными захаровскими пальцами сигарету. — Не мальчишка уже, а сознательно травишь собственный организм. Ну куда это годится?       — Сколько раз я просил не указывать, что мне делать, — явно передразнивая Сеченова, протянул профессор. — И тогда я не скажу, куда тебе стоит идти. Хочешь позаботиться о чьем-то здоровье — заботься о своем. А я и без твоих хлопот прекрасно обойдусь.       Зашуршали бумаги, будто кто-то в задумчивости перекладывал их с места на место.       — Порой ты бываешь просто невыносим, — после паузы вздохнул Дмитрий Сергеевич, в тоне которого по-прежнему не прослеживалось даже намека на раздражение.       — Только порой? — ответом ему послужил сухой смешок. — Определенно, есть над чем поработать.       Прислонившись спиной к стене возле двери, Лариса только головой покачала. По общему мнению, Харитон Радеонович Захаров заслуживал звание «выносимого» исключительно, когда спал. И то — не факт, поскольку спящим, или даже просто сонным, этого человека в «Павлове» не видели, хотя на Предприятии он появлялся первым, а уходил — последним. Бодрствуя же, он ухитрялся доводить до нервного тремора всех вокруг, не прикладывая ни малейших усилий. Стоило высокой фигуре начальника отделения нейробиологии пугающе бесшумно возникнуть на пороге лаборатории, как, кажется, сам воздух в комнате становился холоднее. Разговоры стихали, спины сотрудников напряженно распрямлялись, а головы ниже склонялись над микроскопами и пробирками. Улыбка, не говоря уж о смехе, в его присутствии казалась чем-то кощунственным. Но только не для Сеченова, который, в нарушение всех правил, негромко рассмеялся в ответ на последнюю реплику, будто и впрямь посчитал ее забавной.       Если и имелась у Вселенной величайшая тайна, то крылась она вовсе не среди далеких звезд, а в том, как эти двое вообще сошлись. Потому что людей более непохожих совершенно во всем — начиная с мировоззрения и заканчивая внешностью — даже представить было невозможно. То, что составляло суть одного, отражалось полной противоположностью в другом.       Дмитрия Сеченова недаром называли «светилом науки» — от него будто и впрямь исходило неподвластное человеческому взгляду сияние. Талантливейший из ученых, герой СССР, любимец коллег: лаборантки влюблялись в него десятками и — стоило академику только появиться в «Павлове» — украдкой пытались почаще попадаться ему на пути. Неизменно вежливый, безукоризненно элегантный в любое время дня и ночи, с запрятанной в самых уголках губ полуулыбкой и теплыми искорками в янтарно-карих глазах, он буквально заражал своим энтузиазмом. Рядом с ним хотелось стать лучшей версией себя: он всегда умел найти слова, заставлявшие сердца загораться стремлением к трудовому подвигу, и работать с ним мечтали многие, если не все. Однако без веской причины появлялся в стенах «Павлова» директор Предприятия исключительно ради одного человека. Невзирая на всеобщее признание и уважение, по мнению сотрудников, такого расположения не заслужившего.       Если к Дмитрию Сергеевичу хотелось тянуться, то Харитон Радеонович одним своим видом вызывал желание вжать голову в плечи и исчезнуть из-под прицела серых, точно оружейная сталь, глаз как можно скорее. Широкоплечий, но слегка сутулый, он ухитрялся нависать над собственными коллегами, благодаря не столько росту, сколько ощущению тотального превосходства. Бледный — особенно в сравнении с золотисто-бронзовым Сеченовым — даже в разгар лета, как в броню, по самый подбородок «закованный» в тонкую водолазку и пиджак, он цепко и холодно смотрел на мир сквозь стекла очков, казалось, препарируя его одной лишь силой мысли. Тонкие бескровные губы, высокий лоб, плавно переходящий в гладко выбритый череп, тяжелый подбородок, который профессор даже не пытался облагородить бородкой... Пожалуй, единственной по-человечески притягательной чертой в нем мог считаться голос — глуховатый, почти мягкий. Если бы не интонации: никогда на памяти Ларисы не повышая тона, Захаров умел говорить так, что его слова звучали предупреждающим шелестом змеиной чешуи. А еще он был абсолютным гением — только это их с Сеченовым и роднило. И, вопреки всем пугающим чертам профессора, Филатова по-настоящему гордилась возможностью стать именно его аспиранткой — в чем в чем, а в столь обожаемой ею нейрохирургии к уровню Захарова никто даже близко не подобрался.       Провожали ее под крыло к Харитону Радеоновичу будто в последний путь, едва ли не соболезнования выражая, однако, как выяснилось, с ним вполне можно «ужиться» при соблюдении нескольких правил: внимательно слушать, не болтать попусту и всегда выкладываться по полной. До деспотичности требовательный к себе, Захаров не знал снисхождения и к ученице, не терпя ни под каким видом лишь двух качеств: лени и глупости. А поскольку ни первого, ни второго за Ларисой не водилось, довольно быстро у них с руководителем установились на удивление неплохие отношения, от которых Филатова со временем даже начала получать удовольствие. Презирая пустопорожнюю болтовню, Харитон Радеонович, тем не менее, всегда отвечал на вопросы «по существу» и давал исключительно ценные советы.       — Ты не прав, Харитон, — прервал размышления Филатовой голос Дмитрия Сергеевича. — Колонизация Марса — вовсе не пустые мечтания, это более чем реальный проект, важный не лично для меня, а для всего мира. С исследованиями в «Вавилове» мы станем еще ближе к освоению Вселенной!       — Ну, разумеется, все для человечества, — протянул Захаров. — Только его ты, как всегда, спросить о предпочтениях не удосужился. Не лукавь хотя бы перед самим собой. Твое человечество…       — Наше, — тихо, но неожиданно твердо перебил Сеченов, в голосе которого на мгновение проскользнули странные, настаивающие нотки.       — Наше человечество, — с мученическим вздохом поправился Харитон Радеонович, — на Земле-то еще далеко не во всем разобралось, а ты, как дитя малое, его в космос тащишь, будто в новую песочницу. Твои это желания, Дима, и амбиции тоже твои. Все мечтаешь от земли оторваться, тесно тебе на ней, скучно, за масштабами гоняешься. А партийная верхушка и рада поддакивать, лишь бы утереть нос капиталистам. Да только ты, как всегда, за своим идеализированным человечеством не видишь реальных людей. Или не хочешь видеть, а то разочаруешься еще.       — Не начинай, — Филатова почти увидела, как Дмитрий Сергеевич морщится, однако Захаров явно настроился на продолжение и щадить «друга» не собирался.       — Люди, Дима, были, есть и будут животными. Они хотят набивать желудок, сладко спать, плодиться и мещанствовать в свое удовольствие. Они всегда стремятся к мелочному комфорту, стараясь подгрести под себя как можно больше благ и возвыситься над остальными. Не важно, говорим мы о ЦК, из кожи вон лезущем, чтобы перещеголять Запад, или о секретарше, потратившей месяц, чтобы достать дефицитные туфли на зависть соседкам, — в голосе Харитона Радеоновича отчетливо проскользнуло презрение. — Только ты себя иллюзиями и тешишь. Большей части мира плевать на звезды, на эти твои яблони на Марсе и ромашковые поля на Венере. Такова суть людей. Наивно веришь, будто, удовлетворив все их низкие потребности своими изобретениями, откроешь им путь к чему-то достойному, но это не поможет. Утратив необходимость преодолевать трудности, получив все желаемое без усилий, человечество лишь впадет в праздность и окончательно оскотинится.       — Не устаю поражаться, как, будучи врачом, ты можешь так пренебрежительно отзываться о людях, — горько заметил Дмитрий Сергеевич.       — Меня не волнуют люди. Лишь то, как они устроены и до какой степени я способен на это влиять, — голос Захарова звучал скучающе-холодно. — Вовсе не обязательно любить машины, чтобы с закрытыми глазами перебрать карбюратор.       — Когда ты так говоришь, Харитон, создается впечатление, будто у тебя вовсе нет сердца.       — Видимо, мое — у тебя, — с какой-то трудноопределимой интонацией ответил Захаров. — Потому что твое явно вдвое больше, чем требуется. И тебе чувства зачастую глаза застят. Пореже смотри в небо, Дима, а то как бы не споткнуться на бегу.       — А ты бы чаще отрывал взгляд от земли, не то, кроме грязи, так ничего в жизни и не разглядишь, — посоветовал Дмитрий Сергеевич в ответ. — Что бы ты ни думал, а людям необходимы высокие цели, устремления, вдохновляющие на открытия! Без них мы бы не выбрались даже из каменного века. Без мечты душа и разум погибают, как птица с подрезанными крыльями. Да, человечество не идеально, знаю. Ему предстоит преодолеть еще многие пороки, но ему уготовано нечто великое, Харитон. Куда более великое и прекрасное, чем то, чего мы уже успели добиться. И это понимаю не я один! Оглянись — и ты увидишь, сколько талантливых, светлых умов в едином порыве трудятся на благо целого мира.       В кабинете воцарилось молчание. Лариса уже подумала, что Харитон Радеонович примется спорить, в своей извечно-едкой манере высмеивая неискоренимую «наивную» веру Сеченова в людей — ту самую, которая непостижимым образом действительно заставляла их становиться лучше — однако вместо этого Захаров лишь с поразившей Филатову мягкой горечью констатировал:       — Неисправимый мечтатель.       — Неисправимый циник, — с явственной улыбкой поставил встречный диагноз Сеченов.       — Черт с тобой, давай свои бумажки, — с подчеркнуто тяжким вздохом проворчал Захаров, всем своим тоном подчеркивая, что оказывает академику неоценимую услугу, не иначе как в порядке исключения. — Посмотрим…       За поворотом коридора раздался приближающийся стук шагов, и Лариса, которой совсем не хотелось оказаться пойманной в настолько сомнительной ситуации, торопливо побарабанила костяшками по косяку.       — Харитон Радеонович, можно?       — Войдите, — спустя пару пропитанных недовольством секунд донеслось из кабинета.       — Добрый… Ох, прошу прощения за беспокойство! Добрый день, Харитон Радеонович, здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, — старательно делая вид, будто совершенно не подозревала о присутствии Сеченова, неловко улыбнулась Лариса, получив в ответ скупо поджатые губы одного из титанов советской науки и приветливый наклон головы второго.       От окурка в пепельнице все еще поднимался слабый дымок, сквозь приоткрытую прямиком в солнечный июль форточку доносился птичий гомон, пиджак Сеченова аккуратно висел на спинке стула, в то время как на Захарове поверх костюма красовался еще и лабораторный халат. Оба ученых с нервирующим вниманием воззрились на замершую возле дверей Ларису, и та ощутила, как начинает заливаться краской, точно нашкодившая шестиклассница.       — Ну, и что это, Филатова? — не утруждая себя приветствием, поинтересовался Захаров.       — Добрый день, Лариса, — своеобычная полуулыбка Дмитрия Сергеевича сделалась чуть шире. — Эффектно выглядите.       — Спасибо… — Филатова еще крепче вцепилась в свою папку и, переведя взгляд с солнечного лица академика на сумрачное — профессора, по-военному четко отрапортовала: — Новая прическа, Харитон Радеонович.       — Надо же, а мне почудилось, будто кто-то коварно уронил вам на голову пару банок фасадной краски, — серые глаза профессора прищурились. — Впрочем, судя по тому, что вас вообще посетила мысль о подобных преображениях, черепно-мозговую травму я бы и правда исключать не торопился.       — Будет тебе, Харитон, — теперь Дмитрий Сергеевич отчетливо прятал в кончиках усов дрожащие уголки губ, хотя взгляд, брошенный на Захарова, и выражал укоризну. — Оставь девочку в покое. Она, в отличие от нас, молода, а молодость — время экспериментов не только научных. Не берите в голову, Лариса, такие смелые цвета вам и правда к лицу. Профессору самому просто…       — Товарищ Сеченов, мне кажется, у вас еще достаточно дел, требующих пристального внимания, — сверкнул на него стеклами очков Харитон Радеонович.       Отчего-то Филатову не покидало безумное предположение, будто Дмитрий Сергеевич только что оставил при себе провокационное «красить нечего».       — Ваша правда, товарищ Захаров, — вместо этого согласился он, с поразительной для его лет грацией буквально вспархивая со стула и подхватывая пиджак. — Не стану вмешиваться в ваши научные прения. По Вавилову свяжись со мной после семи. Лариса, я рассчитываю исключительно на вашу сознательность: проследите, чтобы Харитон Радеонович в обеденный перерыв действительно посетил столовую. Всего доброго.       С этими словами он исчез за дверью, провожаемый робким прощанием Филатовой и раздраженным фырканьем Захарова, негодующего из-за унижения в присутствии аспирантки. Обедом профессор и правда регулярно пренебрегал, предпочитая потратить лишний час на работу. И только Дмитрию Сергеевичу непостижимым образом удавалось его от последней оторвать: за время стажировки у Харитона Радеоновича Лариса несколько раз становилась свидетелем этого странного явления. Сеченов мог без стука войти в личную лабораторию Захарова и, не слушая гневных, сочащихся ядом отповедей, увести гениального нейрохирурга в столовую, где они продолжали о чем-то тихо спорить, нависая над тарелками.       Поймав на себе уничтожающий взгляд Захарова, Лариса поняла, что, если она, выполняя просьбу Дмитрия Сергеевича, только попробует заикнуться насчет обеда — на этом ее ученичество бесславно завершится.       — Ладно, Филатова, коль скоро пришли, показывайте, что еще вы успели натворить, — бросил Харитон Радеонович, и по его собранному тону Филатова поняла, что профессор настроился на деловой лад, как обычно, небрежным щелчком внутренних переключателей в своей гениальной голове отбросив все лишнее.

***

      Муся, требовательно урча, в который раз пихнула Харитона под локоть шарообразной головой, не то требуя ласки, не то намекая, что ему давно пора спать. Захаров рассеянно потрепал ее по белоснежной шерстке, упрямо всматриваясь в план завтрашней операции. Было время, когда он буквально не покидал медблока, а теперь берется лишь за самые сложные или интересные дела, оставляя рядовые случаи на откуп рядовым же нейрохирургам — не по чину уже самому бегать.       Харитон задрал очки на лоб, с силой потирая глаза. Всего десять часов работы, а шею уже противно ломит, мысли путаются, так что приходится собирать их волевым усилием, в желудке неприятно тянет — наверное, не стоило пропускать еще и ужин, — в горле першит от сигарет. Проклятое тело подводило раз за разом, не поспевая за мыслями. Требовало еды, настаивало на сне, воруя по несколько часов в сутки. Мерзло в холодной прозекторской и изнывало от жары в раскалившемся от солнца кабинете. Частило сердцем, екало поджелудочной, мелко подрагивало усталыми пальцами, сажая отвратительные кляксы в документах. Камнем тянуло ко дну, не вызывая ничего, кроме приступов горчащей на языке ненависти. Как он вообще может считаться гениальным ученым, если до сих пор не нашел способа совладать с вместилищем собственного разума? Впрочем, последнее исследование по нейрополимерам вселяло надежды: еще немного — и он, наконец, оставит этот биологический атавизм позади, вместе с его глупыми потребностями.       Муся, коротко мяукнув, вспрыгнула на стол и демонстративно улеглась прямо поверх бумаг, строго уставившись на Харитона безглазой мордой. Как и чем это существо, бывшее когда-то обычной кошкой, видело и слышало, оставалось загадкой, которую Захаров ленился разгадывать, принимая как должное.       — Завербовал он тебя, что ли? — с досадой пробормотал Харитон, но все же потянулся почесать питомицу за несуществующими ушами, заработав в ответ тихое мурлыканье. — Что ж, сочтем это чистосердечным признанием.       Мусю — один из побочных результатов генетических экспериментов «Павлова» — ему буквально всучил Дима Сеченов. С какой стати он решил, будто Харитону, которому и на себя-то времени жаль, требуется домашний любимец — вопрос, оставшийся без ответа. Как и то, почему Захаров в итоге согласился приютить это кошкоподобное создание под своей крышей. Он неоднократно ломал над этим голову, и все никак не мог оправдать подобную глупость даже перед собой.       Несмотря на импозантную интеллигентность, лишь расцветавшую с годами, Сеченов обладал упорством, вполне сопоставимым с захаровским. Если не большим. Задавшись целью, он шел к ней с неотвратимостью маглевского экспресса, и это раздражало Харитона несказанно. Раздражала непреклонная, почти добродушная самоуверенность Сеченова, а еще сильнее — то, что он, Захаров, точно заколдованный, раз за разом поддавался, не в силах отказать. Забрал Мусю, помогал с расчетами дурацких проектов по осчастливливанию человечества, увлекаемый под локоть, шел на обед в «Павловскую» столовую. И с ужасом думал, что если однажды Дима решит, будто именно он — идеальный кандидат на должность министра здравоохранения, раньше или позже он, вместо лаборатории, обнаружит себя за суконным столом казенного кабинета.       Нельзя сказать, что Харитон не старался. Сознавая, какое его нрав производит впечатление, он был им полностью доволен: людей Захаров не любил, и те отвечали ему взаимностью. А уж с Сеченовым он старался держаться невыносимо вдвойне, надеясь, что тому наконец надоест, и он оставит Харитона в покое. Однако, что бы он ни делал, Диму это, казалось, ничуть не заботило. Когда-то давно Захаров списывал все на необходимость — война столкнула их с Сеченовым спина к спине, вынудив работать на износ. Когда стоишь в авангарде перед всеми четырьмя всадниками апокалипсиса — не до личных антипатий. Через изнеможение, бессонные ночи, сорванные нервы, они одолели всех. Первой отступила Война, откатившись далеко на запад и сгинув в океане, второй, прихватив с собой полмиллиарда жизней, скалясь вспененной пастью, пала Чума. Следом удалось справиться и с рухнувшим на потрепанную страну Голодом. И последней, не прощаясь, удалилась Смерть, зная, что раньше или позже вернется за каждым.       Они ушли, а Сеченов — почему-то остался. Беспримерно талантливый, целеустремленный, опасный, сияющий изнутри. Совершенно невыносимый в своем коммунистическом глобализме, выводящий из себя непобедимой верой в высшие идеалы, вечно глядящий даже не на горизонт — далеко за его пределы, возомнивший, будто для него нет ничего невозможного. Порой казалось, будто он не живет, а грезит наяву, и все окружающее — порождение его грез, лишь по случайности пока не доведенное до совершенства.       Остался, невзирая на все попытки Харитона спастись привычными резкостью и отстраненностью. Будто мало ему оказалось людей более приятных, а главное, жаждущих внимания — одна половина Предприятия после войны ему едва ли не в рот заглядывала, позволяя, точно в море, купаться в обожании. Вторая — если и ненавидела, то молча, откровенно и небезосновательно академика побаиваясь. Ну, а все, чего хотел Захаров — возможности и дальше заниматься нейрохирургией. Он и на присвоение Героя Союза бы с радостью не пошел, если бы не Дима.       Дима, Дима, Дима — Харитон поморщился, массируя пальцами висок. Когда он перестал сопротивляться? Сперва смирился, потом привык, а после — и вовсе позволил старшему товарищу влезть не только в свою жизнь, но и в голову? Или все-таки в сердце?       Что скажет Дима? Как считает Дима? Дима бы не одобрил…       Глухо ругнувшись, Захаров скривился в приступе отвращения. Пора с этим заканчивать. Чем скорее, тем лучше. Лишние мысли уйдут вместе с эмоциями, их порождающими, и он, наконец, снова сможет спокойно трудиться. На своем веку он «починил» десятки людей, сможет починить и себя, изжив первопричину поломки. Еще не поздно.       Муся, точно мысли его прочитав, тревожно вскинулась и, поднявшись с бумаг, принялась вертеться, пытаясь потереться о Захаровское плечо. Она вообще была подозрительно разумна для животного — впрочем, по мнению Захарова, она выгодно отличалась и от большинства людей тоже, превосходя их не только сообразительностью, но и умением молчать.       — Не пропадешь, — потрепав ее по спине, уверенно сказал Харитон. — Дима тебя точно не бросит, с его-то тягой к сантиментам.

***

      Дмитрий поднял взгляд от бумаг ровно в тот миг, когда на улицах вспыхнули золотые цепочки фонарей, разгоняя павшие на наукоград лилово-синие сумерки. Там, на земле, еще пылал закат, но на Челомее ночь всегда наступала быстрее. Владимир Николаевич действительно постарался на славу — парящий среди облаков «Икар» служил не только демонстрацией торжества советской мощи, но и бесконечным источником вдохновения для новых поколений. Так что, став директором Предприятия, Сеченов с удовольствием перебрался в новенький панорамный кабинет, быстро привыкнув к его циклопическим размерам. В отличие от коллег и подчиненных, на которых полное света и воздуха пространство оказывало подавляющее, едва ли не гнетущее впечатление: одни считали это место доказательством сеченовской мегаломании, другие — его же идеализма. И только Харитон, ехидно кривя тонкие губы, прямо заявлял, что Дмитрий напоминает упрямую курицу на заборе: и взлететь не может, и слезать отказывается.       Мысль о Захарове вызвала у академика слабую улыбку, быстро померкшую, стоило его взгляду наткнуться на лежащую у самого края стола папку. Над проектом «Человек-желе» работали только они с Харитоном, не подпуская к нему даже лаборантов — слишком уж грандиозные перспективы открывались в случае успеха. Слишком опасные в неверных руках. И, пожалуй, лишь захаровские Дмитрий считал надежными в той же степени, что и свои собственные. Вот только в последнее время интерес младшего коллеги именно к этому проекту вызывал смутное беспокойство: Сеченов и сам приветствовал возможность сохранять и накапливать в полимере всю сумму знаний и опыта величайших умов Союза, однако увлеченность Захарова все сильнее отдавала чем-то слишком настойчивым, едва ли не одержимым, будто от успеха зависела его жизнь. Нет, даже не жизнь — здравомыслие, ибо его Харитон ценил куда выше. И все попытки Дмитрия донести до профессора простую и очевидную, казалось бы, истину разбивались о захаровскую твердолобость: он решительно отрицал взаимосвязь интеллектуального развития с развитием эмоциональным. Сколько часов, если не дней, за минувшие годы они провели в спорах на эту тему, и посчитать сложно, но всё и всегда сводилось к одному: отрицанию Захаровым любой пользы человеческой природы.       Харитон походил на пораженный онкологией организм, отторгающий и губящий сам себя. Всякие чувства, даже самые светлые, Захаров презирал, судорожно, будто напуганный ими, пытаясь душить в зародыше. Его вполне справедливо считали мизантропом, и абсолютно ошибочно — себялюбцем, ибо не существовало человека, которого блистательный нейрохирург ненавидел бы сильнее, чем себя самого. Так что Дмитрию приходилось справляться за двоих.       «Свет не видывал такого эгоцентриста, как ты», — словно наяву услышал он хрипловатый от табачного дыма, обвинительно-насмешливый голос.       И в который раз не мог с ним поспорить. Да, он, Дмитрий Сергеевич Сеченов, действительно всегда был и оставался законченным эгоцентриком. Настолько, что даже мнение Харитона его не слишком заботило — Дмитрию более чем хватало собственного. Захаров — мрачный, нелюдимый, жестоко циничный и бесконечно талантливый — требовался ему живым и рядом. Даже если не нуждался в себе до причудливой брезгливости.       Впервые они столкнулись в НИИ мозга, когда совсем еще молодой, но уже признанный лучшим из учеников Бехтерева Дмитрий вошел в диссертационный совет АМН СССР, при котором защищал кандидатскую двадцатипятилетний Харитон. Невзирая на юный возраст соискателя, работа его по-настоящему впечатляла — настолько, что Сеченов действительно запомнил сдержанного и немногословного парня, сквозь стекла очков пилившего высокую комиссию таким взглядом, будто это он явился решать их дальнейшую судьбу в научном сообществе, а не наоборот. Запомнил, чтобы встретить четыре года спустя и не узнать — нездорово-бледного, словно натянутая струна звенящего необъяснимым внутренним раздражением, с вечно дымящейся в пальцах сигаретой, походя доводящего до слез молоденьких лаборанток. Разве что глаза остались теми же: пристальными, режущими по живому, приобретшими еще более отчетливый стальной отблеск. По общему признанию — человек кошмарный настолько же, насколько и потрясающий ученый. В сумрачные военные годы он буквально жил на работе, прерываясь лишь на обрывочный сон прямо в лаборантской, и не было в этом ни капли человеколюбия — лишь несгибаемое стремление обуздать, подчинить саму смерть. И та действительно покорялась — неохотно, выжимая из Харитона последние силы. Сеченов, в то время уже с головой ушедший в робототехнику, ясно помнил, как, глубокой ноябрьской ночью зайдя в уборную НИИ, застал там доктора Захарова — вооруженный опасной бритвой, тот методично скоблил ею собственный череп. Спутанные светло-русые волосы влажно сыпались на плиточный пол.       «Мешают, — поймав в зеркале оторопевший взгляд Дмитрия, коротко пояснил Харитон, утомленно моргая красными, изможденными глазами. — Пустая трата времени».       Это и стало началом — с хирургической скрупулезностью Захаров отсекал от себя все «лишнее», отвлекающее от дела. Ни разу не побывав на передовой, за три военных года он, казалось, постарел на целое десятилетие: новые сотрудники Предприятия страшно удивлялись, когда сознавали, что он, в отличие от Сеченова, еще и к пятидесяти вплотную не подобрался. Некогда бьющая ключом неудовлетворенность миром перешла в пассивную фазу, перегорев, превратилась в хроническую, язвительную мизантропию. А еще — только он по-настоящему видел, к чему стремится Дмитрий, для чего изобретает все новые и новые способы устроить общественную жизнь. Он никогда не называл Сеченова другом — ни в лицо, ни за глаза — и при этом понимал его неизмеримо лучше и глубже тех, кто на каждом углу трубил о дружбе. С ним, единственным из всех, не требовалось прятаться за словами и образами: свет в их метафорической комнате никогда не включался, и оба скрытых во тьме чудовища — Харитон Захаров и Дима Сеченов, — могли чувствовать себя свободно.       Дмитрий снова бросил взгляд на злополучную папку — серия тестов на мертвецах прошла вполне успешно, однако, к вящей его тревоге, Захаров начал настаивать на опытах с живыми, подвергшимися полимеризации людьми. Будто мало добровольцев погибло или навсегда осталось коротать дни на нижних уровнях «Нептуна», прежде чем удалось подобрать нужную формулу! Харитон злился, плевался словами, доказывая, что всякий прогресс требует жертв, и еще с десяток добровольцев на общей картине не скажется, попрекал Дмитрия теми сотнями, что разумом и телом легли в фундамент «Коллектива», точно зная, чем можно его уколоть. Однако Сеченов все равно отказывался заталкивать кого-то в полимерный накопитель заживо — сейчас и впредь.       На прямой вопрос, зачем подобные опыты вообще нужны, если сама суть «Человека-желе» предполагает вбирание в себя памяти умерших, Харитон лишь сильнее поджимал губы, отвечая, что Сеченов недальновидно зацикливается лишь на одной функции их изобретения, совершенно напрасно отметая иные возможности. Вот только Дмитрий нутром чувствовал, что Захаров недоговаривает куда больше обычного.

***

      Конечно, с проверкой накопителя хотя бы на парочке человек вышло бы точнее — больше гарантий, больше данных. И надо же было Диме именно в этом вопросе так не вовремя вспомнить проклятый моральный кодекс строителя коммунизма! Он, видите ли, не находит смысла в таких жертвах, а Харитону теперь придется положиться лишь на собственные расчеты. В этом весь Сеченов: способен пожертвовать сотнями, преследуя интересы миллионов, и при этом мелочно поскупиться на несколько добровольцев.       Захаров поднял взгляд от стола и задумчиво прищурился, разглядывая склонившуюся над «грушей» Филатову. Та, будто кожей почувствовав слишком пристальное внимание, повернула к нему подсвеченное голубоватым электронным сиянием лицо, вопросительно приподняв брови.       Может, для начала попробовать на ней? Харитон знал, что за напускным безразличием его аспирантка скрывает жгучее любопытство к тому, что творится за закрытыми дверями блока 7Б, так что заманить ее труда не составит. Сказать, что ей, как доверенному лицу, позволено приобщиться к их с Димой исследованию, отвести в лабораторию и спихнуть в полимер? Физической силы в девчонке достаточно, но уж точно не для Захарова, возвышавшегося над нею больше чем на голову.       Лариса смущенно улыбнулась, отчего в уголках глаз обозначились едва заметные смешливые морщинки, и Харитон, коротко ей кивнув, перевел взгляд на документы. Нет, жалко — действительно ведь лучшая на потоке, потому и сделал исключение, взяв к себе. Не дура, не лентяйка, не трусиха — голова, даром что выкрашенная в безумный цвет, у нее вполне светлая, руки ловкие и над пациентами не дрожат, да и хладнокровия, нужного в их деле, хватает. Еще лет пять в том же духе, и Союз получит нового выдающегося нейрохирурга. Если все получится, живой она окажется куда полезней, а если нет… Что ж, если нет, то Захарову будет уже не до сожалений. Не нужен ему никто — справится своими силами, как, впрочем, всегда и со всем в жизни. Теории должно хватить.       Лариса даже слегка вздрогнула от резкого хлопка, с которым профессор закрыл пухлую папку — ту самую, которую никогда не выносил из кабинета, даже по выходе в уборную запирая в сейфе — и, сунув ее под мышку, поднялся.       — Сегодня я уже не вернусь, — сверху вниз глядя на Филатову, сухо сообщил он. — Ваша задача — закончить тесты по полимерному замещению нейронных связей и зарегистрировать образцы. После можете быть свободны.       — Хорошо, Харитон Радеонович, до свидания, — несколько обескураженно согласилась та, для верности кивнув, провожая наставника до дверей долгим задумчивым взглядом.       Она не могла припомнить ни одного случая, чтобы Захаров отпустил ее из лаборатории раньше десяти, благо дел у них хватало всегда. А нынешнего занятия осталось хорошо если часа на два. И это не говоря уже о невозможности даже вообразить, чтобы сам профессор покинул «Павлов» еще до наступления темноты. Добавляя очередную монету в копилку Ларисиного недоумения, Харитон Радеонович на пороге замялся, словно хотел обернуться, но в последний момент передумал и стремительно вышел. По коридору прошелестели его шаги, и Филатовой потребовалась пара секунд, чтобы сообразить — удаляются они в противоположную от выхода сторону. Почти бесшумной пружинистой поступью Захаров уходил вглубь комплекса.       Лариса тряхнула головой, сердито одергивая саму себя — мало ли занятий у начальника отдела нейробиологии найдется в «Павлове»? Может, пошел новую серию тестов проводить, или лаборантов, вчера ухитрившихся пережечь контакты в новеньком коагуляторе, запугивать. На этом она и успокоилась, выбросив Харитона Радеоновича из головы и погрузившись в работу. За что Захаров ее точно не похвалит, так это за неточности. Ей осталось занести в память «Груши» буквально с десяток карточек, когда лампы в лаборатории на долю мгновения погасли, а после по ушам ударил пронзительный, въедливый звон пожарной тревоги.

***

      Еще одним качеством, позволившим Дмитрию Сергеевичу так высоко подняться по научной и служебной лестнице, было отлично развитое чутье, прекрасно дополнявшее выдающийся интеллект. Поэтому, когда в девятом часу вечера ему поступил звонок от Захарова, академика кольнуло какое-то гаденькое предчувствие, стремительно разросшееся до откровенно мерзкого, когда вместо знакомого глухого тенора из динамика полился голос Филатовой.       По счастью, та оказалась истинно захаровской ученицей — не стала тратить добрых пять минут на извинения за неурочный звонок и, ограничившись пятью секундами, перешла к сути. А суть эта с каждым словом нравилась Сеченову все меньше: в «Павлове» творилось что-то странное, и Филатова опасалась, что Харитон к этому причастен. Ничем конкретным свои подозрения аспирантка обосновать не могла, судя по голосу, сама злясь на то, что, пользуясь доступом в кабинет Захарова и его личным каналом связи, отвлекает от дел директора Предприятия какими-то домыслами. И, тем не менее, настырно твердила, что профессор сегодня вел себя страннее обычного. Из уст человека, тесно проработавшего с Харитоном больше года, это само по себе уже служило поводом задуматься. В конце концов, Дмитрия Захаров и самого в последнее время беспокоил — проясняя детали, Сеченов чувствовал, что находится буквально в полушаге от разгадки. И когда Филатова, как всякая прилежная и ответственная девочка, наконец, описала папку, прихваченную Харитоном из кабинета…       — Пятнадцать минут.       — Что?.. — столь внезапно прерванная всегда безмерно тактичным Сеченовым Лариса удивленно сбилась.       — Я буду в «Павлове» не позднее, чем через пятнадцать минут, — рывком выдвигая ящик стола, отчеканил Дмитрий. — Встретьте меня на посадочной площадке.       Не дожидаясь ответа, он сбросил вызов и, запустив в ящик уже обе руки, принялся рыться в поисках ключей: маленький плюс директорства — возможность получить доступ ко всем сооружениям комплексов. «Павловская» связка, конечно же, попалась под руку самой последней, заставляя думать, что шуточный закон Мерфи содержит лишь малую толику шутки. Позабыв на стуле пиджак, Дмитрий устремился к боковой двери, ведущей на лётный мостик: впервые, пожалуй, гигантские размеры кабинета казались проклятием, вызывая желание сорваться с шага на бег. В голове словно включился секундомер, отдаваясь в висках безжалостным тиканьем — или это лихорадочно бился в сосудах его собственный пульс?       Харитон так отчаянно рвался к опытам на живых, что едва ли не переходил на крик. И теперь все неясности последнего месяца сложились, наконец, воедино, заставляя Сеченова по-настоящему пожелать ошибиться, обнаружить критический сбой в собственном, не дающем осечек, разуме. Пятнадцать минут, чтобы спуститься с «Челомея» в «Павлов». Десять, если задать экстренный режим. Еще десять, чтобы пройти через комплекс. Долго, слишком долго. Или слишком поздно? Дмитрий с силой ударил по кнопке замка — нет, не поздно, даже мысль о подобном сейчас недопустима.       Пуще прежнего взвинченная странно оборвавшимся разговором Лариса невольно съежилась, глядя на приближающегося директора Предприятия, что буквально спрыгнул на посадочную площадку «Павлова» и теперь стремительно надвигался на Филатову, тяжело и звонко выстукивая каблуками.       — За мной, — не сбавляя шага и даже не здороваясь, буквально приказал он, проходя мимо, и Лариса, не смея перечить или спрашивать, покорной собачкой припустила следом.       Теперь она в полной мере поняла не только тех, кто души в академике не чаял, но и тех, кто опасливо понижал голос при одном только упоминании его имени. Сложно было поверить, что пару недель назад Филатова имела в кабинете Захарова беседу с тем же самым человеком. Ну не мог же знакомый ей улыбчивый, мягкий и благодушный Дмитрий Сергеевич, точно по волшебству, так хищно заостриться чертами, заледенеть потемневшим взглядом, точно клинок из ножен, обнажить из-под привычного бархата голоса угрожающе лязгающий металл. Будто двойник, неумелая и ненатуральная подделка… а может, все как раз наоборот?       — Лариса, — словно скальпелем под ребра.       — Простите, Дмитрий Сергеевич, — пробормотала Филатова в напряженную спину.       — Не отвлекайтесь. Когда сработала тревога? Как можно точнее.       — Около четверти девятого, — ощущая вину за недостаточно четкий ответ, откликнулась Лариса. — Я законсервировала лабораторию и пошла к выходу, но оказалось, что никакого пожара нет. ВОВчики отчитались, что случился сбой охранной системы, и сигнал сработал по ошибке… — она жалобно скривилась. — Я бы не беспокоила, но после сбоя от системы наблюдения отрезало только…       — Блок 7Б, — Сеченов не спрашивал, но Филатова все равно несчастно кивнула, будто академик мог видеть спиной.       Переложив ответственность на директора, ей бы почувствовать себя спокойней, но именно сейчас, в обществе Дмитрия Сергеевича, Ларисе, со всей ее обычной храбростью и сдержанностью, делалось по-настоящему жутко. До того, что голос скатывался в жалкий, оправдывающийся лепет, словно у ожидающего наказания ребенка. А в голову настойчиво лезла мысль, что, если только она побеспокоила Сеченова напрасно…       «Ну не убьет же он тебя в конце концов!» — попыталась урезонить себя Лариса.       Легче не стало. На развилке коридоров Дмитрий Сергеевич сбавил скорость и впервые обернулся к аспирантке — словно рентгеном, насквозь прошил взглядом янтарных глаз, заставив почувствовать себя пришпиленной к бумаге бабочкой. Однако, точно опомнившись, чуть смягчился лицом и слабо, явно через силу, улыбнулся.       — Спасибо, Лариса, вы поступили правильно, но дальше я сам. А вы возьмите, — в робко протянутую ладонь Филатовой лег холодный, причудливой конфигурации, ключ, от которого по коже разошлось электрическое покалывание. — Ступайте на охранный узел и изолируйте 7Б от комплекса.       — Но…       — Мастер-ключ, — точно поняв не озвученное возражение, кивнул на ее руку Сеченов. — Не медлите.       И, в который раз за сегодня, не слушая, зашагал вглубь коридора, ведущего в сторону злополучного блока. Филатова перевела неверящий взгляд на ключ — тот никуда не делся. Сеченов только что походя отдал ей право распоряжаться любыми подсистемами «Павлова» по своему усмотрению! Что, черт побери, вообще происходит?!       Лариса сжала руку в кулак, так, что иззубренные грани ключа больно впились в тонкую кожу, и что есть духу бросилась к охранному узлу. Что бы ни творилось в «Павлове», и как бы ни оказался причастен к этому профессор Захаров, одного взгляда на Дмитрия Сергеевича хватало, чтобы понять — ей лучше поторопиться. Для своего же блага.

***

      «Нужно было учиться на электрика», — подумал Харитон.       И угораздило же его при отключении камер замкнуть контур пожарной тревоги! Только лишнее внимание привлек — если бы не этот досадный инцидент, перебои сигнала заметили бы еще нескоро. А впрочем — не критично. Система пожара не зафиксирует, камеры спишут на скачок напряжения — такое уже случалось прежде, — вышлют бригаду ВОВчиков, те обойдут блок, но в лабораторию попасть не смогут — уровень допуска у Захарова выше, так что даже живые сотрудники «Павлова» разблокировать не смогут. Пока проведут диагностику, пока отошлют запрос, пока свяжутся с Иваном Алексеевичем, у которого есть нужные полномочия…. Он успеет.       Захаров склонился над раскрытой папкой по проекту «Человек-желе», где вот уже три месяца отдельно от Сеченова делал пометки несколько иного толка, чем официально предполагаемые экспериментом: если Диму интересовало взаимодействие с мертвым полимеризованным мозгом, то Харитону требовалось понять, как накопитель соединится со все еще живым. Отсутствие экспериментальной базы удручало, однако Захаров откровенно опасался настаивать слишком уж рьяно — Сеченов отнюдь не дурак, у него бы появилось слишком много неудобных вопросов. У него и сейчас вопросов явно накопилось немало — Харитон видел это в задумчивом взгляде, в залегшей между бровей подозрительной складке, в осторожном тоне и заданных, казалось бы, невзначай, мелких вопросах. Месяцами Захаров, помимо всех своих дел, словно балансировал на натянутом над пропастью канате, пытаясь одновременно добыть как можно больше информации и не позволить внутреннему беспокойству Сеченова превысить критическую массу, из разрозненных сведений сложив план Захарова в единое целое.       Он знал — объяснять бесполезно, до Димы не достучаться. Если бы Харитон только изложил свою просьбу, Сеченов, пользуясь правом директора Предприятия, отстранил бы его от проекта, перекрыв все пути в блок. В лучшем случае. В худшем — под благовидным предлогом с почестями вышвырнул бы из «Павлова» к чертовой матери, сослав на профессорскую дачу, от которой Захаров когда-то отказался, но которая все еще за ним числилась.       Порой, глядя в эти солнечные карие глаза, ловя улыбку в уголках губ, чувствуя аккуратную хватку Сеченовской ладони, когда тот брал его под локоть, Харитон испытывал страстное желание до хруста сомкнуть пальцы на Димином горле. Ну, или на своем собственном. Менее радикальные меры попросту не помогали: его дурной характер на Сеченова не действовал, сигаретный дым не перебивал лезущего в нос древесного запаха его одеколона, а многочисленные слои одежды не спасали от сухого жара его пальцев, вызывая порыв содрать с себя эти ощущения вместе с кожей. А главное, Сеченов, в его бесконечной зацикленности на себе, не понимал, что худшего палача, чем он, для Харитона в целом свете не существовало. Не обращая внимания ни на что, он упрямо продолжал считать Захарова нормальным человеком. Будто все, что было в Харитоне, не начиналось и не заканчивалось безусловно неординарным разумом. Будто он действительно мог дружить, быть с кем-то близок и заниматься прочей социальной дрянью. Будто способен чувствовать, в конце концов!       В последнем и крылась проблема — оказалось, действительно способен. И это медленно выжигало Захарова изнутри. Вирус, поразивший безупречную систему, болезнь, которую не излечить даже самой передовой медициной. Болезнь с благообразным лицом Димы Сеченова. Который, к счастью, пока не догадался, что собственными руками разработал для Харитона идеальное лекарство не только от себя, но и ото всех проблем, с которыми он мучился несколько десятилетий.       Сообразив, что уже раз в пятнадцатый перепроверяет собственные выкладки, Захаров презрительно хмыкнул. Будто, если сейчас он действительно обнаружит ошибку или неточность, то просто свернет работу и покинет блок. Что бы ни случилось, билет на этот экспресс у него лишь в один конец, так почему бы не перестать топтаться на перроне и не сесть в него, наконец?       Он аккуратно сложил все заметки по порядку — отчет Сеченову еще пригодится — закрыл папку и, вытащив из кармана «чистый» щебетарь, нажал на кнопку.       — Семнадцатое июля одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Проект «Человек-желе», опыт номер четырнадцать-пятьдесят восемь. Подопытный — Захаров Харитон Радеонович, сорок шесть лет. Полимеризован двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот пятьдесят первого года. Физическое состояние удовлетворительное, патологий нервной системы не имеет. Цель эксперимента: осуществить взаимодействие накопителя с незатронутым процессами деградации человеческим мозгом. Расчетный результат: создание на базе накопителя полимерной копии сознания.       Харитон прервал запись и приблизился к огромной ванне. Если его теория верна, слияние с живым мозгом должно образовать действующую, способную к развитию копию разума. Это позволит ему избавиться от тела — вечно требовательного и, по сути, ненужного, способного лишь искажать чистоту и ясность мысли. Зерна отделятся от плевел. Ну, а если он ошибся… Что ж, по крайней мере, все его наработки до мельчайших нюансов сохранятся в накопителе и пригодятся в дальнейшем хотя бы той же Ларисе. Да и для Димы в его памяти найдется достаточно полезного — та же информация по прототипам «Восхода», на который он возлагает такие надежды.       Конечно, Сеченов станет негодовать: в случае успеха Харитону еще предстоит выслушать немало упреков. Дима всегда ставил глобальный гуманизм во главу угла, не желая понять, что именно физиологическое существование тормозит развитие, и, если бы только удалось вычеркнуть его из уравнения, люди по-настоящему шагнули бы на новую ступень эволюции. Все самое худшее в человеке так или иначе порождалось капризами плоти — нуждами, страхами, желаниями, необходимостью заботиться о сохранности и удовлетворении формы в ущерб содержимому.       — Подготовительная стадия. Запуск электромагнитных импульсов синусоидального типа, для приведения накопителя в активную фазу, частота, в сравнении с прошлыми опытами, увеличена до двадцати пяти мегаГерц, — снова включив щебетарь, констатировал Захаров, активируя подключенные к ванне установки и настраивая показатели. — Мера связана с необходимостью более интенсивного и быстрого формирования нейронно-полимерных связей. Возможные побочные эффекты — искажения в электрических цепях вблизи прибора.       Словно откликаясь на его слова, лампы над головой с треском замигали, освещение зарябило. Кроваво-алая полимерная масса пришла в движение, закрутилась медленным водоворотом и выпустила несколько извилистых, подвижных «протуберанцев». Они бессильно пытались уцепиться за края ванны и тут же вновь сливались с основой накопителя.       — Подготовительная стадия пройдена успешно. Полимер активен, уровень внешнего излучения некритично превышает норму. В будущем рекомендую для подобных воздействий использовать изолированную лабораторию с автономным электропитанием. Время начала основной части опыта... — Харитон бросил взгляд на запястье и потянулся к застежке ремешка. — Девять двадцать три.       Очки в тонкой оправе легли поверх папки, рядом с часами и выключенным щебетарем. Остальное вполне можно оставить при себе. Под низкий гул магнитного поля Захаров подошел к крошечной, в три ступени, лестнице «в головах» ванны и поставил ногу на первую из них — он действительно сделал все, что мог.       По спине пробежала мелкая дрожь, сердце сорвалось в какой-то невообразимый галоп, ладони взмокли, в животе закрутился тугой узел. Харитон механически растянул губы в злорадной усмешке и поднялся на вторую ступеньку. Тело не желало умирать, как всякий паразит, цеплялось за существование, в отчаянии било в разум Захарова гремучей смесью адреналина и кортизола. Вот только Харитон не собирался его щадить — словно мститель, дожидавшийся возмездия долгие годы, он неумолимо волок извивающуюся в попытках вырваться жертву на эшафот. Если бы только еще не разделять с нею каждое чувство!       Без очков лаборатория расплывалась под близоруким взглядом — колыхавшийся почти у самых ног накопитель стал особенно походить на кровь. К горлу подкатила тошнота, и Харитон, не в силах отвести глаз от алой поверхности, покачнулся. В голову настойчиво лезли воспоминания о том, как органическая плоть сминается в полимере, растворяясь в нем без остатка, словно в кислоте. Все, что останется — одежда, да выбеленные до стерильной чистоты разрозненные кости. Он мог ошибиться в расчете. И ничего уже никогда нельзя будет исправить.       «Нет, — зло отпихивая от себя яркие картинки прошлых экспериментов, подумал Харитон. — Останется ровно то, что действительно стоит сохранения!»       Третий шаг дался с почти неподъемным трудом. Он, конечно, подозревал, что в последний момент столкнется с сопротивлением, но никак не ожидал такого липкого, почти животного ужаса — еще одного доказательства человеческой слабости. Его выкручивало, гнуло, тащило прочь, в яму, из которой он почти выкарабкался. Каждое ощущение обострилось десятикратно — лампы вспыхивали слишком ярко, затрещала и выплюнула сноп ослепительных искр проводка под потолком, накопитель влажно поскрипывал, как расплавленная резина, нос щекотал, вколачиваясь в легкие, едкий запах химии и, отчего-то, бархатцев, вдоль позвоночника щекотно-медленно сползала капля пота. Харитон верил, что воля его достаточно крепка, чтобы подавить агонию тела, но едва справлялся.       «Нужно было с разбегу», — подумал Захаров. Переоценил себя, самонадеянно решил, будто справится без подобных глупостей! Носы туфель нависли над краем ванны. Накопитель колыхнулся навстречу, выпуская «щупальца», и Харитон прикрыл глаза, кожей чувствуя исходящий от них влажный холод, последними остатками решимости подаваясь вперед.       Электронно-механический блокиратор на дверях лаборатории с грохотом обвалился на пол, заставив Захарова невольно вздрогнуть от шума, и это — последнее, что он еще успел сделать, потому что в следующее мгновение уже падал. Не в распахнутые объятия полимера, а куда-то в сторону, больно ударяясь боком и затылком о плиточный пол. Перед глазами замельтешили цветные пятна и всполохи, точно перед погружением в Лимбо, которое он сам не раз описывал. Однако, вместо кислотно-яркого, фантасмагорического мира сквозь эти пятна проступило тонкое, злое лицо Сеченова. Несколько мгновений они с Захаровым, загнанно дыша, смотрели друг на друга. Харитон понятия не имел, как выглядит сам, но Дима оставлял желать лучшего: каштановые с проседью волосы растрепались, спадая на лоб, зрачки широкие, похожие на наставленное прямо профессору в переносицу дуло двустволки, крылья породистого носа отчетливо раздуваются — ни дать ни взять, сказочный дракон, в любую секунду готовый выпустить струю пламени.       Захаров даже мельком удивился, откуда ему в голову влезла настолько дурацкая мысль, однако ее тут же вышибло звонкой, тяжеловесной оплеухой — он и не помнил, когда в последний раз на него вообще осмеливались поднять руку. Но и на это Харитон cреагировать не успел, потому что сразу после удара по лицу оказался вжат этим самым лицом куда-то в чужое плечо. Он дернулся было, однако руки Сеченова, оказавшиеся неожиданно крепкими, лишь сильнее стиснулись зубьями капкана, так что, кажется, слабо хрустнули кости.       — Еще раз… — Дима медленно выдохнул и уже ровнее продолжил: — Еще одна подобная выходка, и я вживлю тебе в мозг "Искру".       Харитона передернуло — они оба отлично понимали, что Сеченов имел в виду.       — Именно, — точно отзываясь на мысли, где-то у него над головой проговорил тот. — Никакой свободы воли. Зато я буду точно уверен, что ты больше не совершишь глупости. Не позволю.       — Отпусти меня, — то, что должно было прозвучать злым, холодным приказом, неожиданно сорвалось в надрывное, отчаянное, почти умоляющее. И вовсе не о руках академика, оковами обвивших его плечи и спину.       — Нет, — тихо и твердо, а потом уже смягченно, уязвимо, похоже на привычный бархат. — Почти все, что угодно, больше, чем прочим. Но об этом никогда меня не проси.       Крепкая до судорожности хватка, тем не менее, чуть ослабла, позволяя Харитону отстраниться — и он действительно собирался, потому что близко, слишком близко, слишком мучительно, слишком опасно — но глаза внезапно обожгло раскаленным, едким, подлым, точно удар ножом в спину, и Харитон с коротким не то вздохом, не то стоном теснее вжался в изгиб Сеченовской шеи, пряча лицо.       Как унизительно! Недостойно того, чем он сам себя считал. В прошлый раз он плакал еще до революции, когда умерла мать, когда не стало и отца — глаза его уже оставались сухими и безучастными. Именно на его примере Харитон прекрасно усвоил, к чему человека приводят лишние страсти и эмоции, до какого скотского, вызывающего лишь брезгливость состояния способны его низвести. Усвоил, чтобы никогда подобного не повторять. А по итогу, все равно оказался таким же — жалким, безвольным трусом, трясущимся в объятиях старшего товарища. А тот, будто и не испытывая омерзения, не отшатывался, молчал, утешающе выглаживая ладонью спину между лопатками. И от этого позорные слезы лишь подступали ближе к глазам.       — Я не смог, — едва слышно, надломленно признался в самом страшном Захаров, низвергая себя с пьедестала, который считал по праву заслуженным.       — Вот и хорошо, — рука исчезла, только чтобы в следующую секунду проехаться по шее и лечь на затылок, прижимая ближе.       — Я бы справился, — оправдываясь перед самим собой, выдохнул Харитон. — Мне нужна была еще секунда…       — Не нужна, — оборвал Дмитрий, чувствуя, как постепенно замедляет ритм колотящееся, по ощущениям, где-то в горле сердце. Харитону в очередной раз удалось его изумить. На этот раз — неприятно, напугав при этом едва ли не до паники. Спускаясь в блок, Сеченов был уверен, что Захаров, вопреки всем запретам, все-таки затащил в лабораторию живого подопытного, хорошо, если не из лаборантов. Однако реальность оказалась и того хуже. Отпечатавшееся, кажется, прямо на сетчатке зрелище определенно прибавило ему седых волос. Дмитрий на мгновение позволил себе прикрыть глаза. Вещественность, тепло и тяжесть живого Захарова в его руках успокаивали, позволяя немного расслабиться. И пускай это и был до крайности расстроенный, как всегда, разочарованный лично в себе и почти сломленный Захаров, главное — он все еще существовал. — Тебе вообще все это не нужно. Ты куда выше, лучше и сильнее этого. Человеческая жизнь — всегда сложна. И порой она может пугать. Но в чем же подвиг бегства? С каких пор дезертирство оказалось в почете?       — Это не дезертирство, — так и не получив в ответ подспудно ожидаемой издевки, чуть увереннее возразил Харитон. — Вечно ты все выворачиваешь наизнанку. Я сделал расчеты.       — Ну, конечно.       — Мой разум должен был остаться в накопителе полностью идентичным. Ни наука, ни ты ничего бы не потеряли.       Дмитрий буквально чувствовал, как дыхание от каждого слова теплом расходится по коже над воротом рубашки. Осознание, что пара мгновений отделяла его от того, чтобы застать в лаборатории лишь выпачканные полимером останки Харитона, сворачивалось под солнечным сплетением смесью облегчения, гнева, страха и какой-то болезненной дрожи. Пожалуй, он никогда не устанет поражаться, как настолько умный человек порой способен изрекать подобные глупости. Пальцы пробежались по гладко выбритому затылку, и Сеченов чуть повернул голову, мимолетно мазнув губами где-то за захаровским ухом.       — Ты и понятия не имеешь, что бы я потерял.       У каждого волшебника, невзирая на мощь и силу, всегда есть уязвимость. Была она и у академика Сеченова. Пахнущая архивной пылью, чернилами, сигаретным дымом и реагентами. Упертая, раздражительная, невероятно сильная и при этом ужасающе хрупкая. Единственная, принимающая его настоящего, видящая его насквозь, но не замечающая самого простого. С горем пополам позволявшая прикоснуться к себе только ему одному.       — Я лишь хотел все исправить!       — Прости, Харитон, — окончательно возвращая себя в равновесие, мягко улыбнулся Дмитрий. — Но, боюсь, исправить тебя нельзя.       Этот покровительственный, ласковый тон — тон взрослого, обращенный к непутевому, но любимому ребенку — пугал больше всех экспериментов на свете. Пугал тем, как сложно всякий раз оказывалось ему противиться. И тем, что за ним скрывалось: Дима уже все решил. В том числе и за Харитона — он лучше знал, что нужно Захарову, даже если тот уверен в противоположном. Не выпутаться, не вырваться, не сбежать — удержит, терпеливо повторяя, что это все для его же, Харитона, блага. Блага, о котором он никогда не просил. Блага, тождественного проклятию. И Захаров знал истинное лицо Сеченова достаточно хорошо, чтобы понимать: слова про "Искру" — вовсе не пустая угроза.       Сладковато-терпкий запах одеколона ядовитой змеей заползал, казалось, в самую душу, сердечный ритм замедлялся, синхронизируясь с биением сеченовского пульса под самой щекой, прикосновения тонких пальцев расцветали на коже ожогами раскаленного клейма.       — Ты — настоящее чудовище, Дима, — опустошенно обронил Захаров, получив в ответ едва слышный покаянный смешок.       — Так и есть. И этого тоже никак не исправить, — не стал лукавить Сеченов. Он, наконец, позволил Захарову отодвинуться, ощутить иллюзию свободы и контроля, с тихим вздохом поднимаясь на ноги и поправляя сбившийся галстук. — А суставы уже совсем не те, что прежде. Как ни старайся, а от возраста не убежишь… надо бы цитрат кальция попить.       — Бисглицинат меди лучше попей, — машинально буркнул Харитон, понимая, что Дима просто дает ему возможность немного прийти в себя и… смириться с судьбой. Он поднялся следом, с неудовольствием отмечая ломоту в коленях. Похоже, не только Сеченову медь бы не помешала.       — Пожалуй, — согласился тот, щелчком переключателей обесточивая электромагнитную установку. Полимер, тут же перестав волноваться, замер покорно и мертво. — Надеюсь, ты понимаешь, что ключ допуска в 7Б придется сдать? Как директор Предприятия и твой начальник, я вынужден настаивать на подобном ограничении. Не кривись, от проекта отстранять не стану, однако с этого дня работать над ним ты сможешь только в моем обществе. Есть, правда, иные возможности: я могу отправить тебя в бессрочный отпуск с запретом появляться в «Павлове». Или можешь сохранить доступ и обзавестись полимерным расширителем. Что предпочитаешь?       Он выжидательно приподнял брови, глядя на Харитона безмятежно-спокойным взглядом, точно зная, что тот выберет. Захаров, порывшись в кармане пиджака, мрачно впихнул в протянутую ладонь закодированный ключ.       — Вот и славно, я тоже считаю это лучшим вариантом, — глядя на мрачную мину Захарова, одобрительно улыбнулся Сеченов, и Харитону на миг показалось, будто сейчас он услышит нечто вроде «умница». Однако Дима, надо отдать ему должное, сдержался. Приблизившись к столу, он раскрыл папку с профессорскими записями и задумчиво пробежался взглядом по строчкам. — А знаешь, в этом определенно что-то есть. Очень неординарная задумка и, как всегда, безупречные вычисления. Однако, мне думается, что можно использовать твои наработки куда изящнее и с менее… деструктивными последствиями.       — Что за пошлая и неискусная лесть, — поморщившись, огрызнулся Захаров.       — Отнюдь. В отличие от тебя, я всего лишь не склонен тебя недооценивать, — оторвавшись от бумаг, возразил Дмитрий, устремляя на Харитона подернутый дымкой, чуть расфокусированный взгляд, который был тому прекрасно знаком. Сеченовым овладела очередная «потрясающая» идея. — Значит, автономная полимерная копия сознания в динамике…       — Теоретически, — подчеркнул Харитон. — Не будь ты настолько упрям, узнали бы и на практике! Кстати… какого черта ты вообще здесь забыл в это время?       — Хотел проверить некоторые свои догадки, — дипломатично ушел от ответа Сеченов, понимая, что Филатову за буквальное спасение жизни Харитон не только не похвалит, но еще и сделает все, чтобы отравить ей дальнейшую работу в «Павлове» до конца дней. — Мир в целом полон странных совпадений, не находишь? Возвращаясь к исследованиям — у меня только что появилась идея, которая даст еще один формат твоей работы по этому проекту. И не только по нему.

***

      Из захаровского кабинета доносились голоса, и Лариса, помедлив, все-таки прислушалась.       — Вовсе не обязательно пытаться придавать имени скрытое значение, Харитон, — безошибочно узнаваемый голос академика Сеченова звучал как-то странно, но в чем эта странность заключалась, Лариса никак понять не могла. — Знаю, вам хочется повторить шутку, однако чувство юмора никогда не входило в список ваших достоинств. Впрочем, если мы говорим о сарказме, то, признаю, тут с вами никому не тягаться.       — Я твоего мнения, помнится, вообще не спрашивал, — сквозь зубы процедил профессор.       — Мне просто больно наблюдать за вашими мучительными размышлениями над вопросом, который того явно не стоит, — отчего-то вновь обращаясь к Захарову на «вы», сообщил Сеченов и с явной усмешкой в голосе «утешил»: — Не велика беда, что каламбуры — это совершенно не ваше…       — Сделай милость, — ледяным тоном отозвался Харитон Радеонович. — Засунь свои усы в ту дыру, из которой выполз.       — И снова грубите, Харитон, — печально констатировал Дмитрий Сергеевич, издав какой-то шелестящий вздох. — А ведь я здесь исключительно, чтобы помочь.       — Ты здесь исключительно, чтобы за мной шпионить, — возразил Захаров, и Лариса, окончательно сбитая с толку, торопливо постучала, опасаясь, как бы видные умы СССР, вопреки своему статусу, не передрались. По крайней мере, голос Харитона Радеоновича звучал так, будто он вот-вот перейдет к рукоприкладству.       — Профессор, можно?       — Нельзя, но входите, — буквально выплюнул Захаров.       — Добрый день, Харитон Радеонович, я… — Филатова несколько раз моргнула. В кабинете, кроме профессора, никого больше не было, хотя Лариса могла поклясться, что голос Академика точно доносился не из «Груши» в дальнем конце кабинета.       — Что вам, Филатова? — тем временем все еще довольно неприветливо, но уже без прежнего раздражения в голосе, поинтересовался Захаров.       — Вы сами велели зайти после двух, — осторожно откликнулась та, поймав несколько озадаченный взгляд за стеклами очков.       — Операция по вживлению миополимерных тканей, — заставив Ларису вздрогнуть, вдруг раздался голос Дмитрия Сергеевича. Она пробежалась изумленным взглядом по кабинету и вернулась им к профессору, наконец заметив неявные, но отчетливые изменения: на левой руке Захарова красовалась тонкая светло-коричневая перчатка, в центре ладони которой поблескивала восьмиконечная звезда, похожая на розу ветров. Из самого ее центра поднимались вверх несколько гибких шнуров с золотисто-янтарными диодами на конце. — Ларисе Андреевне через три часа предстоит руководить имплантацией. Вы хотели обсудить детали.       — Что бы я делал без твоего навязчивого присутствия? — обращаясь к шнурам, бросил Захаров и те, изогнувшись в подобии вопросительного знака, коротко «покосились» в его сторону, вновь наставившись на оторопевшую Филатову.       — Добрый день, Лариса Андреевна, — с хорошо знакомой интонацией поздоровались они, и та поняла, наконец, что ее смутило еще за дверью: голос Сеченова звучал с отчетливо механическими искажениями. — Поздравляю с первым полностью самостоятельным проектом.       — С-спасибо, — пробормотала Филатова и жалобно воззрилась на профессора.       Тот поджал губы, но все же снизошел до пояснения.       — Новая разработка академика Сеченова. Один из прототипов полимерной перчатки, вместо ИИ, основанной на слепке человеческого сознания. Официально худшая его идея.       — Будет вам, Харитон, — примирительно отозвалась перчатка. — Вы просто еще не осознаете перспектив. И, поверьте, академику с ХРАЗом приходится куда тяжелее, чем вам со мной. В отличие от моего коллеги, я отношусь к вам с пониманием.       — То есть, — не в силах скрыть интереса, сказала Лариса, вглядываясь в так похожие на глаза диоды едва ли не с восхищением, — это не сам Дмитрий Сергеевич?       — Ваше рвение к знаниям похвально, — откликнулась перчатка. Жгуты манипуляторов вытянулись почти вдвое, поднимаясь на уровень лица собеседницы. — Разумеется, нет. Я всего лишь слепок его личности, если угодно, действующий независимо и способный не только накапливать, но и интерпретировать внешнюю информацию… Прошу прощения, — провода качнулись в сторону Харитона Радеоновича. Одна часть молниеносным броском выхватила из его руки еще незажженную сигарету, вторая — мягко, но настойчиво обвилась вокруг пальцев, будто удерживая. — Это уже вторая за полчаса, Харитон, пощадите свои легкие.       — Действительно, — брезгливо встряхивая рукой, точно кот, угодивший лапой в лужу, процедил Захаров. — Это не Дмитрий Сергеевич, это полимерное черт знает что, — он на секунду задумался, прищурившись, а затем злорадно произнес: — Проще говоря, Incertae sedis. СЕДИС.       — Знаете, есть такая поговорка: хоть горшком назови… — со смешливой дрожью в механическом голосе начал новопоименованный СЕДИС.       — Умолкни, — цыкнул Харитон Радеонович, отчего манипуляторы перчатки вновь собрались в единый пучок и, изобразив кивок в сторону старательно подавляющей улыбку Ларисы, скрылись где-то в недрах перчатки. — Не отвлекайтесь, Филатова, только от вас, напомню, сегодня будет зависеть жизнь человека.       «И, если я все правильно поняла, уже не в первый раз», — покорно кивая, подумала та.