Чёрная сирень

Несмотря на то, что Капканс в очередном порыве вдохновения запретил украшения, бумажные короны и подсвечники больше чем на пять свечей, город не отказывался от намерения отмечать Страшдество, пусть поздравления звучали тихо, а подарки передавали из-под полы, точно контрабанду. Даже сомнительного качества сливки общества в этом году воздержались от пышных приёмов, ограничившись вечерами в семейном кругу. Насколько мог судить Сэм из рассказов Хэвлока, патриций с большим неодобрением смотрел сейчас на тех, кто всё-таки собирался праздновать в его отсутствие: ему мнилось, что люди встретятся исключительно, чтобы осуждать его и изыскивать пути сместить. Похоже, лёгкая размолвка между Капкансом и здравым рассудком наконец завершилась разводом. Смешно было думать, что он всерьёз боялся восстания низов. Чтобы посягнуть на такую твердыню как власть дворца нужны были ресурсы и связи, а полунищие голодранцы, что хаяли патриция (вполголоса и только перед проверенными людьми), похвастаться таким не могли. А чтобы Капканса захотели свергнуть те, кто находятся с ним наравне, надо, чтобы он угрожал их благосостоянию. А ему пока хватало остатков разума, чтобы этого не делать. На самом деле, именно сейчас хоть какое-то внимание к жизни простого люда со стороны дворца укрепило бы позиции Капканса как никогда. Эта зима оказалась очень суровой. Слишком суровой. Если бы только Капканс приказал раздать пару дюжин телег жира, чтобы было чем топить, или устроить полевую кухню на площади — уже на следующий день десятки готовы были бы рвать на груди рубахи в защиту патриция. Водянистый пресный суп — вот и всё, что понадобилось бы, чтобы Капканс в глазах народа взлетел на пьедестал немыслимой высоты и снова стал «своим парнем», который «знает, что нужно людям». А вместо этого Капканс закручивал гайки, давая относительную свободу действий лишь особистам. Главное, чтобы ни одному из этих молодчиков не взбрело сейчас в голову его остановить для обыска. Ваймс не был уверен, что его ноша не будет расценена как контрабанда. Чуть отогнув полу плаща, Сэм проверил, в порядке ли его подарок. Торчащая из свертка тряпья косматая мордочка уставилась на Ваймса блестящими карими глазами. — Почти пришли, — заверил щенка Ваймс. Тот в ответ вывалил розовый язык. По мере приближения Страшдества вопрос, что дарить человеку, у которого всё есть, и чтобы это что-то ещё можно было купить на зарплату стражника, мучил Сэма всё сильнее. В предыдущие годы лучшее, на что у Сэма хватало выдумки и зарплаты, была невероятно перченая еда навынос из клатчской забегаловки возле Хромых ворот. Но отделываться этим в третий раз было бы уже совсем некрасиво. Он думал попридержать арбалет до Страшдества, но попросту не удержался и не смог хранить секрет так долго, так что теперь подарка у него снова не было. Размышляя о сложностях подарков, Сэм зашёл в лавку, где обычно покупал сигареты и спички. Брал он обычно одно и то же количество, а цены тут не менялись, наверное, годами, так что покупка происходила по одной и той же схеме, Ваймс даже не особенно задумывался, что делает, по привычке доставая из кошеля деньги и забирая протянутую мятую по краям пачку из толстой бумаги. Но в этот раз порядок нарушили писк и урчание. Оглянувшись, Ваймс заметил в корзине возле прилавка хозяйскую собаку. Эта коротколапая помесь терьера, дворняги и щётки для одежды находилась при лавке неотступно, хотя под ногами никогда не мешалась. Хозяйка хвалила ее умение ловить крыс. Однако странные звуки издавала не она: эта кучка меха возлежала в корзине и со снисходительной усталостью смотрела, как три щенка — три черных щётки с лапами — раздирают на части узел из толстой пеньковой верёвки. — Уже достаточно большие, чтобы с мамкой работать, — сообщила хозяйка лавки, заметив, что Ваймс смотрит на собак. — Самого крупного вчера отдала. Когда собаки толковые, их рано разбирают. — А что, и в самом деле толковые? — Вчера загнали двух крыс. Так что если вам в Ярде нужно вредителей ловить — то, что нужно. Ваймс невесело усмехнулся: те крысы, которых действительно надо выгнать из стражи поганой метлой, терьерам не по зубам, будь их хоть дюжина. Но если подумать… пожалуй, он знает, кому не помешала бы компания толковой и воспитанной собаки. И не этих чахлых холёных пуделей и болонок (несчастные в сущности издёрганные существа), которых держали, считая это обязательным аксессуаром светской дамы, а нормального такого пса, пусть и небольшого. Хэвлок говорил, что в детстве хотел собаку, но отец не позволил… Помедлив, Ваймс опустился на одно колено рядом с играющими щенками. Те поначалу даже не обратили на него внимания. Они не выглядели такими уж дворнягами, — во всяком случае они были куда более пропорциональными, чем костлявые кабыздохи, которые шарились по помойкам, а, сбившись в стаи, могли и на человека напасть, — но и на аристократических собак-истеричек не походили. Забавные существа. Ваймс протянул руку, чтобы погладить щенков, и теперь-то его заметили. Один немедленно оскалился и зарычал, глубже вонзая ещё мелкие белые клыки в верёвочный узел. Второй со скулежом попятился, отступая к корзине, где отдыхала мать семейства. Третий же выпустил из пасти игрушку, склонил голову набок и шагнул навстречу руке Ваймса, заинтересованный новым человеком и окружающими его незнакомыми запахами. Вроде и пёс, а вроде как — щётка. Забавно взъерошенный, с внимательными карими глазами и жестким хвостом-палкой. Подождав и убедившись, что его руке ничего не грозит, Сэм почесал щенка за ушами. Хвост-палка дрогнул и заметался из стороны в сторону. — Ты, значит, толковый… — как будто поняв, что обращаются к нему, щенок переступил передними лапами и лизнул ладонь Сэма, а затем отскочил в сторону и принялся с тихим писком делать выпады, как будто нападая на руку, но не всерьез, не пытаясь укусить. — И команды знает? — обратился Ваймс уже к хозяйке. — «Сидеть» и «место», — охотно сообщила та, безошибочным чутьем опытного продавца поняв, куда дует ветер. — И дела свои дома не делает, нет-нет, мистер, они мальчишки умные. — А вы их, значит, раздаёте… — Ну а на кой мне столько? — Да, она однозначно поняла, что задумал Ваймс, ещё прежде чем тот озвучил самому себе идею, и сейчас лишь дожидалась, пока Ваймс произнесёт вслух то, что она знала наперёд. — Я заберу этого завтра, — сказал Сэм наконец, поднимаясь и беря с прилавка сигареты. — Сколько с меня? — Только за сигареты. — Спасибо. Я зайду завтра, — повторил Ваймс. Щенок уже утратил интерес к новому знакомому и снова занялся игрушкой, пытаясь отобрать ее у брата. Улучив момент, когда хозяйка лавки отвернулась, Ваймс, перед тем, как уйти, оставил на прилавке доллар — за собаку. По его мнению ни одна собака не могла стоить аж целый доллар, но Ваймс ненавидел быть в долгу. Это означало, что он кому-то обязан и этот кто-то непременно потребует возврата с процентами, так что лучше уж не позволять себе оказаться в такой ситуации. А теперь он шёл так осторожно, как только мог, чтобы не поскользнуться на смерзшейся массе льда и помоев, которая покрывала улицы зимой, а щенок, пригревшись под плащом, очевидно, задремал. Когда Ваймс пришёл в лавку, чтобы забрать свой подарок, хозяйка не преминула упомянуть, что не ранее как утром хорошенько выкупала щенка и даже расчесала. Вымытый и расчёсанный подарок чуть меньше напоминал щётку, и чуть больше — моток толстых черных ниток. Главное, чтобы Хэвлоку пришлось по душе… Только подходя к чёрному входу (они условились, что не стоит каждый раз заходить через парадный), Сэм спохватился, что Хэвлок говорил, что в детстве хотел собаку, но отец не позволил. А ведь Сэм не подумал, что это было много лет назад и с тех пор Хэвлок вполне мог изменить свое мнение. Как-никак, став владельцем дома и старшим — единственным — представителем рода, он был волен завести хоть дюжину собак всех мастей, но всё же этого не сделал. А ну как подарок Сэма сейчас придется не к месту? И Хэвлок поблагодарит, конечно, — он ведь не захочет, чтобы Сэм провел Страшдество в унынии из-за неудачного подарка — а потом сплавит щенка куда-нибудь на конюшню. Скажет, что не привык к запаху псины, что пёс начал грызть фамильные серванты. Словом, придумает благозвучный предлог. Тогда как со стороны Сэма будет некрасиво подарить неуместный подарок, навязывающий лишнюю ответственность, но при этом не приносящий радости. В сердцах выругавшись на собственную мнительность, Сэм постучал. — У меня для тебя подарок, и я не хочу заставлять его ждать, а то как бы он мне не испортил рубашку, — объявил Ваймс, едва переступив через порог. Откинув полу плаща, он вручил щенка Хэвлоку, который, опешив, вытянул руки, чтобы принять сверток и прижать его к груди, скорее рефлекторно, нежели осознанно. — Что?.. — он не договорил: щенок, устав от сидения под плащом и взбудораженный новыми запахами, ринулся к Хэвлоку, звонко лая и облизывая его подбородок. Маленькие лапы уперлись в грудь Ветинари, и щенок, поскуливая от избытка впечатлений, чуть перебирал ими. Сэм слышал, как короткие, но твердые коготки скребут по жилету из расшитой золотом парчи, и обливался холодным потом: вот он, момент истины. Сейчас уж Хэвлок точно выскажет всё, что думает о Сэме и его выдумках. Но Хэвлок… он лишь мягко рассмеялся, кое-как отстраняя чрезмерно ретивого щенка. — Что ты за чудо такое?.. Ваймс почувствовал, как с сердца падает камень и копившееся волнение находит выход в смехе. — Щётк-терьер! — отсмеявшись, кивнул он, — Анк-Морпоркская порода. Очень общительные. — Да я вижу, вижу. Куда лезешь?.. — Хэвлок запрокинул голову, когда пёс, не удовольствовавшись подбородком, попытался взобраться выше, чтобы облизать ещё и щёки. — Ох и неугомонный же ты! — Должен же тебе кто-то компанию составлять, пока я на службе. А то зачахнешь тут в одиночестве над своими книгами. Так хоть из дому выходить будешь. — Какая забота. Ох, ну разве ты не прелесть? — обратился Хэвлок уже к щенку, который всё еще попискивал и возился. — Боги, я даже не знаю, что сказать. — И кто из нас получил магистерскую степень по изящным манерам? — притворно заворчал Ваймс, хотя в душе его всё пело и плясало от радости, — «спасибо, Сэм» будет достаточно. — Спасибо, Сэм, — покладисто повторил Хэвлок. Глаза его сверкали. Сэм нечасто видел его настолько взбудораженным. Хэвлок усадил собаку на сгиб локтя, как иной держал бы ребенка. Щенок немедленно воспользовался возможностью и ткнулся мокрым носом в его щеку. Хэвлок мягко засмеялся. Пока Ваймс стряхивал снег с капюшона, плаща и ботинок, Хэвлок баюкал щенка на руках, как будто не знал, что ещё делать, и пока опасался опускать его на пол, а пёс пронзительно тявкал и звук этот оглушительно громко отражался от стен. — У него разумеется есть имя? — Второй. Потому что вторым родился. А что, ты уже придумал, как переименовать? — Хэвлок внимательно посмотрел в глаза щенку. — Пока — нет. Полагаю, если новое имя понадобится, оно придет само, — а затем он вдруг протянул щенка Сэму. — Отнесёшь его в спальню? Я планировал, что мы проведем вечер там. Я пока схожу за водой и ужином для этого мистера, — чуть коснувшись носа щенка указательным пальцем, он снова тихо засмеялся с рассеянным, удивленным, но счастливым видом человека, который только что понял, что он может завести собаку, а главное — эта собака у него теперь есть. — Ну, значит идем, Мистер Второй, — скинув оба ботинка (не будет же он пачкать полы в комнатах!), Ваймс сунул собаку под мышку. Щенок тявкнул и задрыгал лапами в воздухе. *** Похоже, Хэвлок распорядился из всех хозяйских покоев хоть сколько-то нормально топить только в спальне и господской ванне. Камин в спальне горел так же жарко, как и всегда во время запланированных визитов Сэма (если он же заглядывал, не предупредив, — что он всё-таки порой делал, не устояв перед неожиданным порывом — то подмечал, что в камине разве что тлели тусклые рыжие угли). Между камином и постеленным рядом меховым ковром стоял низенький столик. Тарелки на нем были накрыты металлическими крышками. Опустив щенка на пол, Сэм без лишних церемоний уселся на ковер и с наслаждением вытянул ноги. Подставляя ступни жару камина, он наблюдал за тем, как щенок осваивается. Сначала Мистер Второй, как полагается, внимательно обнюхал все углы в комнате, практически прижимаясь носом к полу. Он словно забыл о существовании Сэма. Его даже не заинтересовала еда на невысоком столике — слишком много вокруг было нового. Но тут он замер и, запыхтев, торопливо затрусил к двери. Через секунду та распахнулась и вошел Хэвлок с подносом в руках. Щенок запыхтел усерднее и высунул язык. — Место, — скомандовал Хэвлок. Щенок замер. Ваймс практически видел, как тот отчаянно пытается сообразить, где же его место. Поразмыслив, Мистер Второй, очевидно, решил, что лучшее место — рядом с подателем еды. А Хэвлок уже опустил поднос слева от камина и поставил на пол миски (одну с водой, другую — с мелко нарезанным мясом). Щенок стоял чуть в отдалении и пыхтел прямо как густая каша на плите. — Вот ужин. А воспитанным собакам полагается и кое-что ещё, — почти проворковал Хэвлок, положив возле мисок большую кость. Щенок смотрел на это пиршество, подрагивая от нетерпения, но не набрасывался на еду, точно ждал команды. Хэвлок покосился на щенка и довольно кивнул. — Можно. — И чёрная молния бросилась к мискам. Щенок ел так, что, казалось, вот-вот подавится, то жадно хватая кусочки мяса, то с рыком впиваясь в кость. Пока щенок был всецело занят ужином, Хэвлок положил на пол неподалеку диванную подушку, накрыв её сверху тряпкой, в которую Сэм кутал щенка по пути. — Так будет что-то знакомое, — объяснил он. Сэм кивнул, как будто он хоть что-то понимал в собаках. Оставив щенка наедине с едой, Хэвлок вымыл руки, лицо и шею и уселся на ковер рядом с Сэмом. — Это чудесный подарок, — с нежностью посмотрев на щенка, произнес Хэвлок. — К слову, у меня для тебя тоже кое-что есть, и я хотел бы, чтобы ты это сразу примерил. — С этими словами он достал из-под столика с едой сверток материи. Стражники — как и рекруты, как и наёмники — жили, как правило, не очень долго, а потому предпочитали яркие цвета (а ещё — громкую музыку и отборные мерзкие шутки, после которых хохотали в голос), так что Сэм долгое время ходил в протертом пурпурно-красном гамбезоне. Ткань настолько износилась, что местами из-под неё торчали пучки пакли, но упорно оставалась насыщенно-красной. Эта же стёганка, которую он поднял перед собой на вытянутых руках, была чёрной, — не угольно-чёрной, а скорее цвета теней. Обычно Сэм с настороженностью относился к вещам с иголочки. Его было не переубедить, что он может позволить себе надеть что-то новое, но эта стёганка была слишком хороша, чтобы он нашёл в себе силы устоять перед искушением. Да и пришлась она впору, как будто шили специально по его мерке. Ваймс провел рукой по швам на плече. — На ней есть герб, — мурлыкнул Хэвлок, придвигаясь ближе и не без удовольствия наблюдая за выражением лица Сэма, — надеюсь, тебя это не смутит. — Тот, растерянно нахмурившись, перевел взгляд на Хэвлока. — Ты забыл мой герб? Чёрный рисунок на чёрном фоне, не так просто заметить, — он провел кончиками пальцев по груди Сэма. И хотя тот был совершенно уверен, что ткань стеганки никогда не была украшена ни вышивкой, ни нашивками, он поверил. Подаваясь навстречу руке Хэвлока, Сэм накрыл её своей ладонью, крепче прижимая к себе, почти ощущая метку, пылающую на его груди. Чёрным был цвет герба Ветинари, чёрными были его одежды, теперь и Сэм был отмечен его гербом, цветами его дома, в какой-то степени принадлежал к его дому. Они не обменивались никакими клятвами и не тратили лишний раз красноречие на витиеватые признания как в эфебских романах — но понимали, что связь между ними уже стала куда прочнее, чем то юношеское пылкое увлечение, которое кружило головы летом после провалившейся Славной Революции. Они стали старше — пусть всего на четыре года — и чувства их лишь крепли. Одиночество, жажда близости и бесшабашность, что в первый раз толкнули их в объятия друг друга, сменились доверием и куда большей смелостью, чем в тот далёкий вечер на чердаке. Осоловев от сытости, Мистер Второй улёгся на подушку, положив лохматую мордочку на не менее лохматые лапы, и наблюдал за сидящими на ковре людьми с сонным интересом. Ваймс хотел поцеловать Хэвлока, почти невыносимо сильно желал ощутить прикосновение его тёплых, нежных губ, — но взгляд собаки сбивал с толку. Миловаться у кого-то на глазах он не был готов, пусть этот «кто-то» и ходил на четырёх лапах и уж точно никому не рассказал бы об увиденном. Поэтому Сэм решил отложить ласки на потом. — Может и мы теперь поужинаем? — спросил он, кивая на столик. — О, да, конечно, где мои манеры. Накрытая колпаками еда не очень-то и остыла. Ваймс в несколько глотков прикончил суп, выпив его из глубокой тарелки, точно из чашки, не особенно обратив внимания на вкус (в холода любой суп был хорош; а уж если там не плавали застывшие кусочки жира, налипавшие на десны и зубы при каждом глотке — так это и вовсе пища богов), и сразу же насадил на вилку кусок жареного мяса. Несмотря на все совместные ужины, гурманом он так и не стал. Большую часть времени его чувства, стремясь к самосохранению, отказывались работать, ведь куда чаще он имел дело с разнообразной, но в то же время весьма сомнительной стряпнёй, которую можно было купить на городских улицах. Совместные ужины он ценил за, собственно, возможность провести время вместе и отвлечься от мрачных будней стражника. На улицах он не мог не думать о судьбе города, о грозной неопределённости, о том, что принесет завтрашний день — и порой ему усилием воли приходилось прогонять эти мысли, чтобы не утонуть в них. Но здесь, возле жарко натопленного камина, рядом с Хэвлоком, он мог и позабыть о своих волнениях. Особенно сейчас, в Страшдество. Хэвлок сегодня был куда более разговорчивым, чем Сэм. Недавно получив докторскую степень — не то четвёртую, не то всё-таки пятую по счету, Сэм уже не мог упомнить — он весьма оживленно рассказывал о том, как прошло присвоение ему этого почётного звания: — На самом деле, оказалось куда проще, чем можно было подумать. Клатчский дался мне куда сложнее. Когда дело касается таких материй как ораторское искусство, — это уже нельзя назвать наукой. Всё превращается клуб по интересам: если ты на хорошем счету, никто не будет подвергать сомнению твои навыки. Главное — создать репутацию человека, которому не надо идти наперекор. Так что это не степень, а просто… пункт в списке. Тут нечем гордиться. — Как по мне — есть, — немедленно возразил Сэм. Сам он не видел себя школяром, усердно изучающим труды или произносящим речи. Ему куда проще было делать, нежели говорить, и способность Хэвлока уместить в голову все эти массивы знаний просто восхищала. Улыбнувшись комплименту, Хэвлок склонил голову на плечо Сэма. Тот коротко поцеловал Хэвлока в макушку. — Мне так нравится, что ты не стал отстригать волосы, — неожиданно признался он, запуская пятерню в чёрные локоны Хэвлока и чувствуя, как шелковистые пряди струятся между пальцами. А потом поцеловал, как давно и хотел, неторопливо и мягко, но жадно, словно они не виделись целую вечность, вкладывая в этот поцелуй всё, что желал сказать и для чего не находил слов. Еда была благополучно забыта. Сэм порывисто уложил — почти опрокинул — Хэвлока на меховой ковёр прежде чем прильнуть к его шее, то целуя, то кусая, то просто прижимаясь к нежной коже щекой, желая как можно более полно ощутить сам факт прикосновения и насладиться им. — А как же ужин?.. — Хэвлок поднял бровь, одновременно и кокетливый, и серьезный, как будто в самом деле предлагая прерваться, чтобы вернуться к трапезе. — Подождёт, — выдохнул Сэм, так прижимая к ковру его запястья, что они почти утопали в длинном меху. Сегодня Хэвлок как и всегда был облачен в чёрное. Чёрная, легкая и столь заманчиво прозрачная рубашка, чёрная парчовая жилетка и чёрные же узкие брюки. Ваймс упоенно целовал его тонкие нежные губы и, медленно избавляя от одежды, покрывал поцелуями открывавшуюся кожу. Не без вящего удовольствия он огладил стройные бедра Хэвлока сквозь тонкую ткань и почти застонал, чувствуя, как тот подаётся навстречу его рукам, как всё сильнее возбуждается от его прикосновений. Потрескивало пламя в камине, подрагивали огоньки свечей в серебряных канделябрах и мерцающий тёплый свет золотил бледную кожу Хэвлока, резко контрастирующую с тёмным мехом ковра. У Сэма аж голова закружилась и он снова потянулся к Хэвлоку, — но на этот раз, прежде чем губы коснулись губ, Хэвлок ловко отпрянул в сторону, и в следующее мгновение он уже сидел верхом на бёдрах Сэма. С горделивым, самую чуточку самодовольным видом он выпрямился, откидывая длинные волосы за спину — безошибочно зная, что Ваймс млеет и тает от такого зрелища — и чуть подался назад, прижимаясь ягодицами к его промежности. — У меня столько планов! — пылко шепнул он, бросая на Сэма взгляд, полный такого искреннего желания, что у того сладко заныло внизу живота. Где-то на первом этаже часы начали бить одиннадцать. Но едва ли это слышали те двое, что лежали сейчас на ковре возле камина, сплетаясь в крепких объятиях. Задыхаясь от торопливых, жадных ласк, Сэм ещё успел подумать о том, что в этот раз, когда наступит полночь он, похоже, действительно сможет сказать, что всё в порядке. Конечно, не у всех, не везде. Но у него, у них, здесь и сейчас — всё в порядке. После периода смятения и неопределённости жизнь наконец вошла в извилистое и илистое, но русло, и Сэм приноровился играть по правилам этого города. С тихой, довольной улыбкой, он прижал Хэвлока ближе к себе. Да, пожалуй, какой бы ни творился вокруг хаос, теперь он мог не бояться за себя. С таким убежищем как дом Хэвлока, как сам Хэвлок, ему, наверное, ничего уже не страшно. Мистер Второй посапывал в своем углу и чуть дрыгал лапами во сне. *** Имя за щенком закрепилось прочно: первым в комнату входил Ветинари, а за ним неизменно следовал Мистер Второй (если не был занят охотой на крыс, конечно). Так что порой Хэвлоку приходилось выставлять собаку за дверь в те моменты, когда ему хотелось уединиться с Сэмом, потому что заниматься этим под наблюдением собаки оказалось совсем уж неприятно. С толку сбивал не только пристальный и любопытный взгляд, но и то, что от особенно громких звуков Мистер Второй начинал нервничать и лаять, полагая, что его богу и хозяину грозит опасность. Однако даже оказавшись в коридоре, Мистер Второй проявлял завидную настойчивость — не раз и не два Хэвлоку к вящему недовольству Сэма приходилось отвлекаться на то, чтобы успокоить скребущую в дверь собаку, пока Мистер Второй наконец не принял свою участь и не смирился с тем, что порой ему необходимо успокоиться и просто улечься спать в другой комнате.