Чёрная сирень

Следующий день встретил их сочетанием невозможной в Анк-Морпорке тишины и пения птиц (которых, по совести, в Анк-Морпорке тоже нечасто удавалось расслышать за суетливым гудом города), а ещё невероятной предупредительностью прислуги. Сэма они приняли не то за опасного головореза, не то за участника подпольных боев, и обращались с ним с опаской (а ну как бандит?) и почтением (нет, может быть в самом деле бандит?), от которых Ваймс несколько терялся. Его растерянности способствовала и прихотливая архитектура Тихого Холма, в котором заблудиться было проще простого, — так, к завтраку он спускался минимум полчаса, случайно свернув не туда в узком коридоре. — Додумались же, — ворчал он, садясь напротив Хэвлока за уже накрытый стол. — Кто вообще строит такие здания и зачем? Столовая была маленькой, явно не для парадных приёмов, скорее — для таких вот завтраков наедине, и тут тоже было полно сухоцветов, на этот раз — накрытых стеклянными колпаками. Окна в пол выходили на широкую клумбу, засаженную синими и пурпурными цветами, которые колыхались при каждом дуновении ветра. — Всё-то вы, богачи, не по-людски едите. — Сэм, нарочито скривив губы, посмотрел на тарелки перед ним. — Что из этого, извиняюсь, — нормальная еда? Хэвлок не сдержал улыбки. Прислуга, получив, наконец, возможность щегольнуть хоть перед кем-то своими навыками готовки и подачи, решила не сдерживаться, и теперь от обилия приборов над столом поднимался белый отблеск отражённого от серебра солнца. Ваймс не привык к таким нагромождениям посуды и приборов. Их с Хэвлоком регулярные завтраки в те дни, когда тот давал прислуге выходной, были обставлены куда проще. Сначала они набирали охапки продуктов в кладовой, а потом, сидя на высоких табуретах в людской, отрезали понемногу то от круга сыра, то от кольца колбасы и ели прямо так, с ножа, запивая раскалённым угольно-чёрным кофе. А сейчас Сэм, с нарочитым подозрением прищурившись, переводил взгляд с воздушного солнечно-желтого омлета на припадочно трясущееся бланманже, затем — на поднос с тонко нарезанными, почти прозрачными ломтиками сыра. Хэвлок видел, что Сэм больше рисуется, чем действительно испытывает смятение, и умилялся этой комедии. — Да будет тебе, — произнёс он наконец, — всё это вполне нормально и, более того, полезно. Это, например, для мышц, — он показал на омлет, — это — для суставов, — сливочно-белое желе, увенчанное одинокой ягодой клубники, мелко заколыхалось, когда Хэвлок чуть коснулся края тарелки. Хмыкнув, Сэм ткнул в желе вилкой, от чего то задрожало ещё сильнее. — А это — для костей, — последним Хэвлок указал на серебряный поднос с сыром. — Всё-то у вас не по-людски, — повторил Сэм намеренно ворчливо, — сплошная польза. А что тогда для сердечной радости? — Вот это, — Хэвлок склонился над столом и мягко прикоснулся губами ко лбу Сэма. *** Выздоравливал Сэм долго и неожиданно трудно. Заражения посчастливилось избежать, но глубина ран от кнута не обещала быстрого заживления, и как человек, особо и не болевший ничем кроме простуды, Сэм тяготился своим состоянием. В сочетании с сонливостью, вызванной обезболивающим настоем, это погружало Сэма в мрачное молчание. Первые дни он много спал, но затем тревога и опасения за город, который он оставил, победили, и он взял за обыкновение подолгу сидеть на скамье у пруда и смотреть перед собой на водную гладь, лишь слегка колеблемую ветром (и лебедями, да, там действительно жила целая стая лебедей). Подобное поведение ввергало Хэвлока в растерянность. Он не совсем понимал, как ему подступиться к такому Сэму, поэтому старался не тревожить его лишний раз. В моменты, когда Ваймс погружался в задумчивость, Хэвлок обычно брал книгу и садился рядом с ним (пока Мистер Второй с восторгом обшаривал все норы, какие только мог найти). Однако это становилось тягостным и для него — Ваймс точно тонул в омуте собственных мыслей, с каждым днем погружаясь всё глубже, так что надо было его оттуда вытаскивать. Сэм по природе своей был человеком, который отдавался любому делу со всем пылом, а если этим делом становилось самобичевание — страшно было подумать, в какие бездны отчаяния он мог ввергнуть себя. Первым шагом в плане по спасению утопающих значилось: напомнить Сэму, что он не одинок. Просто составлять компанию в молчаливом уединении возле пруда оказалось недостаточно, и Хэвлок мысленно постановил, что после завтрака и обязательной смены повязок, он точно заставит Сэма забыть о тревогах и расслабиться. Яркое июньское солнце заливало серо-голубую гостевую спальню (прислуге совершенно необязательно знать, что эта спальня сейчас стала куда более хозяйской), но нагромождение белого тюля на окнах приглушало яркость, рассеивало свет до мягкого, точно ласковое прикосновение. Резкий запах лекарств бил в нос, заставляя Сэма кривиться от лишнего напоминания о его слабости. Процедуры он обычно терпел с молчаливым смирением, как будто даже это не ему нужно, а скорее Хэвлоку, так и сейчас он сидел на краю кровати и безучастно смотрел на чуть колышущиеся на легком сквозняке занавески. Хэвлок сидел рядом. Закончив перевязку, Хэвлок отложил на столик бинты и ножницы и с улыбкой заключил: — Вот и всё, — помедлив лишь мгновение, он коснулся щеки Сэма рукой, осторожно заставляя его повернуть голову. Отёк наконец прошел, остался заметным лишь глубокий порез у нижней губы, и Хэвлок целовал так осторожно, как только мог. Однако на сей раз то был не нежный и аккуратный поцелуй на грани целомудренности, — Хэвлок целовал Сэма медленно, но напористо, с языком, одной рукой обхватывая затылок. Другой же рукой он скользнул по груди Сэма, осторожно ведя от шеи к животу, и возликовал, услышав тишайший, едва уловимый вздох облегчения. Последние дни из-за обилия бинтов и синяков и очевидно плохого самочувствия Сэма, Хэвлок не хотел особенно тревожить последнего, но, похоже, эту стратегию он избрал ошибочно. Без прикосновений, без банальной человеческой близости, без шквала эмоций, которые сопровождали секс, Сэм как будто терял связь с реальностью, замыкался в себе. Да, раны ныли, и это одно способно было остудить любое желание зажиматься по углам, поэтому Хэвлок не собирался настаивать ни на чём, что могло бы потребовать активного участия Сэма, и лишь, не прерывая нежных поцелуев, скользил руками по его телу, бережно минуя все повязки и ушибы (за последние дни он запомнил расположение каждой царапины, каждой ничтожной ссадины и за каждую поклялся отомстить). А затем плавно опустился на колени возле кровати и, запрокинув голову, посмотрел на Сэма из-под полуприкрытых век, безмолвно прося поцеловать его ещё раз. И Сэм не был бы собой, если бы отказал. Чуть склонившись, он прижался губами к его рту, и Хэвлок довольно улыбнулся, ладони его уже скользили по внутренней стороне бёдер Сэма. Однако особо яркой реакции на ласки всё никак не следовало, да и на поцелуи Сэм отвечал без обычного энтузиазма, так что Хэвлок наконец отстранился, чтобы уточнить, всё ли в порядке. — Да, — коротко ответил Сэм. — Не хочешь?.. — Хочу, но… — Сэм замялся, поджав губы, и после секундного размышления признался с удивительной для него, взрослого человека, неуверенностью в голосе: — но просто не думаю, что смогу. С этими твоими снадобьями сил нет никаких. — А ты не напрягайся, — посоветовал Хэвлок и прижался щекой ко внутренней стороне его бедра. — Оставь всё на меня, — он склонился к паху Сэма и, мягко поцеловав сквозь ткань, расстегнул пуговицы ширинки. Ваймс тяжело выдохнул. Несмотря на туман обезболивающего, возбуждение плавно нарастало и с каждым прикосновением он заводился всё сильнее. Кое-как избавив его от штанов и белья, Хэвлок целовал и внутреннюю сторону бёдер, и не до конца вставший ещё член, и мошонку с таким тщанием, точно сам получал от этого физическое удовольствие. И в некоторой степени так и было: шумное дыхание, запах возбуждения и чистого тела вознаграждали его старания. Язык кружил по головке члена, осторожно соскальзывая под крайнюю плоть, и Хэвлок сам был готов застонать от наслаждения, чувствуя, как от его ласк к члену Сэма приливает кровь. Впервые за долгое время получив возможность выразить чувства таким, плотским, пошлым, быть может, и незамысловатым образом, Хэвлок, закрыв глаза, отсасывал самозабвенно и упорно, то принимая до самого основания, то уделяя всё внимание головке члена. Слюна стекала по его подбородку, дыхание стало поверхностным и частым, а забинтованная ладонь Сэма осторожно гладила его по волосам. За собственными тяжелыми вдохами, он не слышал, что именно Сэм говорил ему, — он улавливал только интонацию полувздохов и неги, — но вряд ли Сэм в такой момент был в состоянии выдать что-то содержательное. И Хэвлок намеревался довести его до полного умиротворения и удовлетворения, пускай снадобья и в самом деле оказывали некоторый… затормаживающий эффект. Утратив представление о времени, Хэвлок чувствовал лишь, что губы онемели, а шея начала неприятно ныть от усталости, однако он не собирался отступать и добавил к ласкам ртом, быстрые, почти резкие движения ладонью. Ответом на это стал тихий, сдавленный стон и солоноватый, вязкий вкус, разлившийся по языку. Однако Хэвлок не остановился и тогда, продолжая целовать, облизывать и всячески ласкать, пока Сэм наконец не просипел, что ему уже достаточно, спасибо, всё было прекрасно — и не потянул его к себе за ворот рубашки. Почувствовав прикосновение забинтованных ладоней к промежности, Хэвлок чуть поморщился, недовольный (упрямец! нет, чтобы просто позволить себя приласкать, так ведь ему надо, чтобы всего было поровну!), и мягко отстранил от себя руки Сэма. — Не надо, не надо, я справлюсь. — Сам?.. — хмыкнул Сэм, улыбаясь с нескрываемым лукавством. — А покажешь?.. — О, разумеется. Запечатлев на губах Сэма ещё один медленный поцелуй, Хэвлок избавился от брюк с поспешностью, которая выдавала всю его нетерпеливость и неистовое желание. О, как ему не хватало объятий, прикосновений и — чего скрывать — удовольствия, от которого дыхание прерывалось и порой даже ступни сводило от невозможной интенсивности ощущений. Рядом с кроватью стояло кресло, обтянутое темно-серым жаккардом, и неожиданная шальная идея окатила Хэвлока волной возбуждения. Несмотря на то, что взгляд Ваймса оставался в некоторой степени блаженно рассеянным после оргазма, он внимательно наблюдал за тем, как Хэвлок опускается в кресло и закидывает голени на широкие подлокотники. Упиваясь вниманием, Хэвлок усмехнулся, прикусив губу, и развёл ноги ещё шире, как будто Сэм собственными руками заставил его это сделать, и Сэму очень даже понравилось то, что он видел. На фоне обивки Хэвлок выглядел ещё бледнее и со стороны напоминал особенно развратную фарфоровую статуэтку. Возможно, в Тенях есть мастерская, которая специализируется на подобных. Быстро расстегнув рубашку, Хэвлок двумя руками коснулся сначала шеи, потом груди, а затем его руки скользнули ниже. Такая нарочитая демонстративность была непривычна, но возможно именно поэтому заводила, несмотря на то, что Ваймс кончил буквально только что. Он хотел сам встать на колени перед креслом, прижаться щекой к члену Хэвлока, ощутить эту бархатистую тяжесть, провести языком под головкой и получить в ответ тихий, стонущий вздох, однако сейчас Ваймсу оставалось только смотреть — и он наслаждался открывавшимся зрелищем. На длинных изящных ногах остались лишь носки на подтяжках, а распахнутая рубашка не скрывала уже решительно ничего, и Хэвлок красовался как только мог. Подобного они прежде не устраивали и, кажется, Хэвлок был не до конца уверен, что это не чрезмерное бесстыдство, но внимание Сэма бесспорно заводило его, и он скользил ладонями по своей бледной, не тронутой загаром груди, легко касался подушечками пальцев внутренней стороны бёдер, а член его стоял всё крепче и чуть вздрагивал в такт пульсу. Всё это было непривычной и неожиданной игрой и, пусть правила Сэму оставалось лишь угадывать, он охотно сделал первый ход, надеясь лишь, что тот будет верным. — О чём думаешь?.. — спросил он, поразившись тому, как сипло прозвучал его голос. Хэвлок тяжело выдохнул с исключительно довольным видом: — О том, как мне хочется, чтобы ты поскорее вернулся в строй, — быстро облизав губы, он лукаво улыбнулся, и пальцы его сомкнулись на основании члена. — Мне тоже этого хочется, — признал Ваймс, после небольшой паузы. С мыслями собраться было очень сложно: слишком уж развратным и прекрасным был Хэвлок, упоённо ласкающий себя. — Да, хочется раздеть тебя и поцеловать. Например во-от сюда, — пальцы Ваймса мимолётно коснулись шеи над сонной артерией, — да, именно так я и сделаю. И ты вздрогнешь, как всегда делаешь. — Хэвлок и в самом деле вздрогнул. От самой мысли о таком прикосновении кожа тут же покрылась мурашками. — А затем я возьму тебя, но не буду спешить. Нам же некуда спешить, верно?.. — Да, некуда… — только лишь и смог произнести Хэвлок. Сэм усмехнулся. О чём он точно не думал, так это о том, что обладает талантом подобного красноречия. Но раз уж начал, останавливаться сейчас было бы преступлением. — Так что я подожду, я дам тебе время захотеть ещё, терпения мне не занимать. А потом снова поцелую тебя. И когда ты будешь готов просить меня продолжить — я войду в тебя глубже, и ты сожмешься, закрывая глаза, потому что тебе это нравится. Ты будешь хотеть ещё, и ты попросишь ещё, так, как ты всегда это делаешь… Хэвлок шумно выдохнул, потому что Ваймс был чертовски прав — он так и сделал бы, он просил бы, почти умолял, изгибаясь и пытаясь прильнуть ещё ближе. Нарисованные воображением образы были столь яркими, что он практически чувствовал прикосновения ладоней Сэма и наваливавшуюся сверху тяжесть его тела. — И только потом я возьму тебя Вздох. — Так, как ты хочешь. Тихий стон. — И не оставлю тебя в покое. «Боги, да!» — Пока ты не охрипнешь от стонов. И эти слова стали тем, что толкнуло Хэвлока за грань. Если бы не обезболивающие микстуры, от такого зрелища Сэм точно воодушевился бы достаточно для второго захода: совсем потерявшийся в удовольствии, Хэвлок, чьи скулы уже разрумянились от смеси смущения и возбуждения, продолжал ласкать себя, упорно растягивая оргазм, ещё более желанный после всех тревог и некоторого периода воздержания. Хэвлок пришел в себя не сразу: минуты две он просидел так, в кресле, раскинув ноги, утомленный и довольный. Во всей его позе была видна такая искренняя истома от долгожданной разрядки, что в обычных обстоятельствах Сэм бы точно не удержался. Однако сейчас он чувствовал себя не в силах для подобного, и ограничился тем, что, дождавшись, пока Хэвлок окончательно кончит, протянул ему обрывок чистого бинта. — Ну что, как очухаешься — что скажешь насчет прогулки? Займем ту скамейку возле пруда, пока лебеди не сделали это первыми? Хэвлок не нашёл, что можно было бы на это возразить. Главной цели он добился — ему удалось отвлечь Сэма. Теперь может быть получится и поговорить. — Почему бы и нет, — пожал плечами Хэвлок, плавно поднимаясь. *** Ветви кривой, старой плакучей ивы, изъязвленной лишаем и мхом, свисали к самой поверхности воды. Узкие, точно заточенные листья как будто чуть поглаживали пруд, успокаивая и без того неподвижную воду. От сени дерева веяло прохладой, крона шелестела на слабом ветру, убаюкивая, лживо увещевая, что в мире всё хорошо и благостно. Толкаясь на галечной насыпи у самой кромки пруда, лебеди дрались за хлебные корки, что им кинул Хэвлок (Сэм не кормил птиц из принципа; «у них есть крылья, пусть улетают туда, где еды побольше» — говорил он). Верный Мистер Второй сидел у ног хозяина и подчёркнуто игнорировал птиц, раз уж ему была дана команда не трогать пернатых. Сэм же смотрел на лебедей, но не видел, и на мгновение Хэвлок подумал, что его план отвлечь и разговорить не сработал, что Сэм вернется в свою подавленную молчаливость. Но тут Сэм откашлялся и спросил, не отрывая взгляда от дерущихся птиц. — Что пишут твои корреспонденты? — Прости, что? — Корреспонденты. Кто-то же обязательно рассказывает тебе о том, что творится в городе. Хэвлок ответил не сразу. Он не был уверен, что Сэму нужны лишние волнения сейчас. С другой стороны — он добивался того, чтобы Сэм заговорил с ним, и следовало ожидать, что первый вопрос, который тот захочет обсудить, будет касаться жизни города. Да и рано или поздно Сэм всё равно узнает, не лучше ли смягчить удар сейчас, чтобы тяжесть новостей не рухнула на Сэма по возвращении? — Капканс постановил, что в придачу к дню рождения у него должны быть именины, а значит их надо отметить. Построить на площади Разбитых Лун балаганы, раздать подарки, чтобы люди помянули патриция добрым словом… Сэм побледнел. — Сколько погибло? — только и просипел он. Сэм знал соотечественников слишком хорошо, чтобы поставить под сомнение их способность устроить смертоубийство, когда дело пахнет халявой. — Точного числа у меня нет. Официально дворец сообщил о полутора сотнях. Но неофициально, конечно, количество много выше. К вечеру следующего дня на Скотном рынке уже с уверенностью говорили о пяти сотнях, а в Сестричках Долли — о полутора тысячах. Торговцы же поношенными вещами сообщили о том, что их ассортимент пополнился пятью тысячами пар ботинок. Подробностями случившегося Хэвлок решил пока не делиться. Его корреспондент — одна из троюродных кузин Ржавов — даром, что была благородной, не скрывала своего ужаса перед произошедшей трагедией и, не боясь того, что письмо перехватят и вскроют, открыто осуждала затею патриция. Описание увиденного ею с трибуны для высоких гостей она дополняла многочисленными слухами и пересудами о том, как люди давили друг друга, ломая рёбра и затаптывая оступившихся «заради эмалированной кружки, плюшки, мешочка конфет да платка с вензелями». — Потом люди выказали недовольство тем, как плохо о них позаботился патриций… — И вышли на улицы, — вздохнул Сэм. — Конечно, это первое, что надо делать, это же всегда так хорошо работало в Анк-Морпорке… — Страже пришлось разгонять новые толпы. Удалось это сделать лишь на третий день. В ходе беспорядков пропал капитан Гейл, который накануне имел наглость сказать, что патрицию и в самом деле надо было отрядить на свои именины распорядителей получше, — Хэвлок не стал говорить, что капитан Ночной Стражи не просто исчез, а оставил в своей спальне большую лужу крови, следы борьбы и содранные ногти. С посеревшим, осунувшимся лицом Сэм остекленевшими глазами смотрел перед собой. В нём очевидно происходила жестокая внутренняя борьба — он чуть шевелил губами, как будто беззвучно споря, не то с собой, не то с Хэвлоком, не то с образом человека, которым Ваймс должен был быть. — Стоило ненадолго уехать и — вот тебе, — сообщил он наконец, хрипло и глухо. — А что бы ты изменил? — в который раз за эти дни спросил Хэвлок. — Ты бы дал себя затоптать в оцеплении на площади или получил бы арбалетный болт в грудь во время разгона беспорядков? Что бы это дало тебе? А городу? А мне?.. — Это было бы правильно! — воскликнул Сэм, вскидывая голову. Отстранённая безучастность, порождённая первым шоком, уступила место куда более привычным для Сэма ярости и злости на мир и на себя. — Я просто должен. Я должен… соответствовать, понимаешь? Быть стражником, как полагается. А сейчас я попросту сбежал. Да и до этого… я не особенно справлялся. Эта зима была хуже предыдущих: жир стоит как золото, особисты распоясались. А я, один вот я, как есть, мало что могу сделать. Собирать по улицам бездомных и побирушек и прятать их в камеры на ночь? Всех не подберёшь, да и Ярд не ночлежка. В конце концов, это не моё чёртово дело — что кто-то замерзает на улице, правда? Но не могу я больше, не могу просто смотреть. На нём были добротные ботинки, что могут прослужить не один год, и слишком хорошая для зарплаты стражника одежда — и очевидно сейчас это мучило Сэма, ведь он уже не чувствовал себя вправе причислять себя к оборванцам и выступать от их имени и в их защиту. Как будто он должен был всегда выказывать непреклонность — но он поддался слабости и теперь был отделён стеной от тех, чьи страдания постоянно наблюдал. Показывать свою принципиальность надо было раньше, до того, как он позволил себе воспользоваться гостеприимством и щедростью Хэвлока, лорда Ветинари. Хэвлок не смел вмешиваться, понимая, что одно неосторожное слово — и Сэм замолчит на месяцы, продолжая скрытую и ожесточённую борьбу с самим собой, поэтому он лишь мягко взял Сэма за руку. — Бывает порой, — продолжал Сэм, с пугающе сосредоточенным видом смотря на пляшущие на воде солнечные блики, — видишь ты пьянчугу в канаве у моста, а с той стороны уже идет патруль, а ты знаешь, что капитан особистов сегодня в настроении. И тогда ты загребаешь ублюдка в каталажку за какое-нибудь публичное обнажение, просто чтобы он не попался, когда их капитан в настроении. Ну и всякие мелочи — отвернуться, когда надо, предупредить, чтобы вели себя тише, или белошвейкам велеть идти на другую улицу, если проблем не хотят. Ничего такого, казалось бы, а всё же… Думаю, кто-то стуканул об этом непоминаемым, поэтому и… — он слегка поморщился, точно неожиданно вспомнил, что его лицо некоторое время назад напоминало бифштекс, которым поиграли в футбол. — Но это всё мелочи. То, что у вас называется благотворительностью. Заплатка, которая прячет гнойную язву. Ты лично можешь спустить всё свое состояние на помощь беднякам из Теней — и закончится тем, что ты станешь одним из них. Твои деньги прожрут, пропьют и проиграют. Надо менять всё, а не прикрывать дыры, делая вид, что раз у нас всё хорошо — всё хорошо у всех. Держа в своих руках перебинтованную ладонь Сэма, Хэвлок с резким, удушающим чувством стыда подумал о том, что позволил себе забыть те идеи, которые, как он думал, запомнились ему навсегда, — то, ради чего умер Джон Киль. А ведь Сэм помнил. Порой он не приходил к Хэвлоку, а врывался в его кабинет, чтобы, пылая гневом, рассказать о чем-то, случившемся сегодня в городе, о том, как это неправильно и недопустимо. А вот Хэвлок позволил личному благополучию убаюкать его. Замкнувшись в удобстве своей жизни, Хэвлок не то, чтобы осознанно пренебрегал переживаниями Сэма за жизнь города, — он отодвигал их на второй план, ведь Сэм после всех своих вспышек гнева остывал и успокаивался, а значит всё в порядке. Хэвлоку на ум не приходило отказываться от образа жизни, к которому он привык, из-за того, что у кого-то всё сложилось не столь удачно. Сам он обычно носил достаточно простую одежду, но сшитую настолько качественно, что очевидна была её дороговизна, он мог днями существовать на хлебе и воде, не страдая без кулинарных изысков, но не видел смысла играть в простолюдина, если можно без этого обойтись. Сейчас же грудь точно сдавили металлические обручи вины, — как будто он отрёкся от Киля и его убеждений. Ведь в некоторой степени это было правдой… Всё это время, пока Хэвлок считал, что у них всё хорошо, раз у него всё хорошо, Сэм мучился от того, что видел на улицах — и не смел портить своими дурными новостями и брюзжанием идиллию, полную объятий и ласк, в которую сбегал от действительности. Всё это время Хэвлок словно спал — а сейчас проснулся. — Думаешь, нам нужен новый патриций? — осторожно уточнил он. Сэм криво усмехнулся: — Нам нужна новая власть. Нам нужно разогнать этот совет, этот плевок в лицо людям, и не позволять куче высокородных ублюдков хоть что-то решать. Они не понимают, что происходит, объедаясь в своих тёплых домах. — Хочешь, чтобы совет патриция назначался не им лично, а собирался по итогам выборов? — В этом-то и проблема. Дашь людям право выбрать — и они выберут Капканса. Они выберут любого краснобая, кто будет громко рассказывать о прекрасном будущем, улыбаться и махать с балкона. Те же, кто измучен улицами, и вовсе разучились думать. Страдания, знаешь ли, не делают чище и лучше. От холода ты тупеешь, а когда голодаешь, можешь думать только о том, как бы достать еды. Когда ты не читал ничего кроме книжки о Молли и пары историй о хождениях за три моря, — ты действительно можешь знать, что надо сделать, чтобы люди не замерзали? чтобы инфлюэнца не косила сотнями? чтобы всем хватало еды? чтобы навести порядок и восстановить закон? Я ведь и сам когда-то считал, что Капканс — тот человек, что нужен городу, знаешь. Он же говорил такие правильные вещи. Свой парень среди аристократической сволочи. — И что же ты предлагаешь? — Нужен кто-то, кто сможет взять на себя ответственность за всех этих людей. Тот, кто будет решать за тех, кто не в состоянии сделать выбор сам. — Намекаешь на себя? Ваймс глухо рассмеялся. — Парень из Теней, который и не учился нигде? Меня сожрут заживо, стоит мне голову поднять. Сам видел, что вышло из попыток быть хорошим, — с кривой усмешкой он показал на свои повязки. — Я бы хотел, честно, хотел изменить всё это… но один я не справлюсь. Я ведь просто капрал. — Тебе необязательно делать это в одиночку, — слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать, а эту роскошь Ветинари позволял себе не так уж часто. Однако он уже не испытывал ни малейших сомнений, уверенный в том, что именно это будет правильно. Резко обернувшись, Сэм посмотрел на Хэвлока с таким восторгом и изумлением, будто не находил слов и лишь взглядом мог выразить всю степень своего восхищения. Время застыло. Сэм сухо сглотнул. — Станешь моим патрицием? — негромко спросил он. И такая пламенная надежда светилась в его глазах, будто ответ на этот вопрос решил бы всё — жизнь, смерть, смысл существовать. Холодея и одновременно ощущая лихорадочный жар волнения, Хэвлок знал, что ответит, ещё даже не дослушав вопрос до конца: — При условии, что ты станешь моим командором. Это не звучало как клятва. Но являлось ей в полной мере. Должно быть, они с самого начала были обречены на то, чтобы ввязаться в самоубийственную авантюру, опаснейшую партию в неизвестную ещё им игру, ставкой в которой станут их жизни. Должно быть всё было предопределено ещё несколько лет назад. Когда город утопал в цветущей сирени, а Славная Революция, которая не была ни славной, ни революцией, была осуждена на поражение, как утопическая хрустальная мечта о всеобщем счастье, не способная выдержать столкновения с действительностью. — Не представляю, как мы это провернем, — признался вдруг Ваймс, невольно нарушая умиротворённое всепонимающее молчание. — Тут у власти уже не просто пауки в банке, а целый зверинец. Вроде тех, что приезжают с бродячим цирком. Здесь — пауки. Тут — змеи. Там — скорпионы. Тут — мокрицы ядовитые. — Ядовитые мокрицы? — Ветинари не сдержал улыбки. — Посмотрю, как ты будешь смеяться, если такая в твоем ботинке окажется и цапнет тебя за ногу, — огрызнулся Сэм. — Хромать будешь весь день. Нам вся эта кодла не по зубам, если только… не натравить их друг на друга. Скорпионы сожрут мокриц, крысы сожрут скорпионов, змеи сожрут крыс… нам останется приструнить тех, кто умудрился выжить, — а это уже будет значительно меньше. А потом мы всё исправим, — его глаза заблестели от всех идей, которые можно будет воплотить. — Начнешь с того, что отберёшь и поделишь по справедливости? — А почему бы и нет? — в запале воскликнул Сэм и расхохотался. — Например налог на кареты. Если у тебя больше одной кареты — твоя жизнь уже удалась, можешь и поделиться. — Ещё предложи налог на плюмажи. — А что? Эти расфуфыренные петухи скорее удавятся, чем снимут перья — а в казну пойдут деньги, — Сэма положительно веселила идея новых нелепых налогов для богачей. Пока что это были скорее фантазии, разрозненные мысли о том, как можно было бы всё обустроить, без попытки применить их к реальности. Однако у жизни уже появился смысл. Чуть поглаживая ладонь Сэма, которую он так и не выпустил из своих рук, Хэвлок улыбнулся почти мечтательно. Да, конечно, всё это чистое безумие, практически самоубийство, но, боги, должно быть именно поэтому он ощущает себя настолько живым.