Хорошие карточные игроки думают на три партии вперед

Соня недоумевала, зачем милый и добрый Nicolas привел в их дом этого наглого и бесцеремонного господина. Долохов был дворянин и офицер, но Соню не оставляло ощущение того, что она проваливается в трясину, когда он на нее смотрит. Чутье подсказывало ей, что Долохов рано или поздно принесет беду в дом ее благодетелей. Старая графиня упрекала ее в слепоте, говорила, что для бесприданницы monsieur Федор просто блестящая партия, а раз папенька Sophie проигрался и пустил семью по миру, то нечего привередничать. Faute de grives on mange des merles, как частенько говорил близкий родич Ростовых. Увы, Соня ничего не могла с собой поделать, противное чувство страха и какого-то отвращения не желало ее оставить. Может статься, она и ошибается, но милый Николенька был трижды неправ, когда представил Долохова своей матушке. Пускай Наталия Алексеевна считает ее неблагодарной, дурной девчонкой, но только слепой не заметил бы, что месье Долохов из породы des rapaces. Если ты бедна, то с детства привыкаешь присматриваться к людям и постепенно начинаешь видеть больше, чем другие, более благополучные люди. Соня про себя делила людей на смирных и хищный, была у нее такая причуда. К «смирным» она относила Николеньку и всех Ростовых, милого Пьера, Марью Дмитриевну и многих других. А вот красавица-жена графа Безухова, ее отец, Долохов, Анна Михайловна и Борис были из настоящих хищников. Хищники, по ее мнению, ни перед чем не останавливались ради достижения собственных целей. Но Соня отлично понимала, что ее слова немногого стоят, поэтому предпочитала молчать. Только милая Наташа ее по-своему понимала, но, где любимая дочь и где взятая из милости сирота? Вера права, каждый должен знать свое место, да вот только сердцу не прикажешь. Соня молчала, краснела и прятала глаза. И наблюдала. Когда Долохов сделал ей предложение, Соня сначала растерялась, а потом твердо отказала ему. Сама мысль, что ей придется расстаться с Николаем, оставить милую, глупенькую Наташу и несмышленыша Петю была Соне невыносима. Если Илья Андреевич не перестанет быть настолько хлебосольным, то рано или поздно он разорится, и кто тогда будет рядом с ним, с его детьми и старой графиней? А ведь это случится рано или поздно, и Соня с ужасом сознавала в себе какое-то жуткое злорадство и предвкушение. Она ненавидела, презирала себя за эти чувства. Нет, она не желала, чтобы Наташа оказалась совсем без средств и будущего, но, тем не менее ждала того, что неизбежно должно было случиться с тайной надеждой и отрадой. Может статься, тогда графиня Наталия перестанет смотреть на Соню как на досадную помеху и оценит любовь, преданность племянницы, а Nicolas все же жениться на ней? И тогда, может быть, ее, наконец, оставит ощущение собственной приниженности и ничтожности, особенно в сравнении с кузинами. Тогда она будет достойной любви Николая и его самого. Соня ругала себя за грешные, недостойные мысли, но поделать с собой ничего не могла. От сознания собственной душевной мерзости хотелось плакать. Наверное, она сама плохой человек, раз Долохов обратил на нее свое внимание. Ну, почему, почему эти наглые красивые глаза преследуют ее постоянно и от них нет спасения? И отчего месье Пьер не убил Долохова на дуэли, ведь он был бы в своем праве? Николай говорил иное, но Соня сердцем чувствовала его неправоту. И все же, его внимание и предложение были ей приятны. Ей было лестно, что человек с такой репутацией, увлекся ей настолько, чтобы сделать предложение. Наташа была с ней мила, как и всегда, Петенька смеялся, Денисов весело крутил черный ус, Николай смотрел на нее одобрительно и печально одновременно, а графиня с осуждением качала головой. Самой же Соне было все глубоко безразлично. Долохов перестал к ним ездить, и временами Соня ловила себя на мысли, что ей чего-то не хватает. Прошли Святки, бал у Йогеля, у Денисова за спиной словно выросли крылья, но Соня ждала какой-то беды. Ни пенье, ни вышивание, ни чтение ничего не приносило ей душевного успокоения и радости. А потом выяснилось, что она все-таки оказалась права. Несчастье пришло. Наташа в тот вечер пела как ангел, но сама Соня не находила себе места. Она ждала Николая и противная, тянущая сердце тоска не отпускала ее. Когда же cousin пришел, Соне показалось, что мир перевернулся. Сорок три тысячи, это же уму непостижимо, целое состояние, а у Ильи Андреевича и так скверно с деньгами. Это конец, это самый настоящий конец, называется, бойтесь своих желаний. Нет, это еще не конец, а только его начало. Господи, Илья Андреевич не заслужил такого, на старости лет оказаться в положении просящего. Он не привык к такому, это его убьет. А виной всему она. Не надо было злить Долохова отказом, но кто же тогда знал? Как хорошо, что Соня смогла выведать, что так тревожит Николая и убедить его не говорить отцу ничего до завтрашнего вечера. Надо что-то делать, но вот что? У нее самой таких денег никогда не было, и никогда не будет, а долги чести — есть долги чести. Николенька скорее пустит себе пулю в лоб, чем позволит говорить о себе и своей семье худо. Сорок три тысячи, сорок три… проклятье, что же делать? Какая вьюга сегодня за окном, как ребенок плачет. Соне вспомнилось, что когда умерла маменька, она также плакала. Почему сейчас ей все это вспомнилось? Ах, все это вздор и глупости, бедный Николенька, он ведь ни в чем не виноват. Сорок три тысячи… Почему число нечетное? Сорок три, шестнадцать и двадцать семь, Соне ведь шестнадцать, а, сколько же Долохову? Денисов как-то говорил, что двадцать семь исполнилось на Успение… Двадцать семь! Какой ужас! Как можно настолько завидовать чужому счастью, даже если этого счастья нет? Но если он сватался ко мне, бесприданнице — подумала Соня — то значит, он меня любил? Да, право слово, он меня любил… А раз любил, может, я смогу… Нет, это бесчестно и подло, после такого хоть в петлю, хоть в омут, хоть в монастырь. Но Соня же любит Николая, а что это за любовь, если для спасения любимого, не сделать всё возможного? Как знать, может, в память о былых чувствах, месье Федор сжалиться надо мной и простит долг — тихо мечтала Соня. Надо же, как в доме тихо, все спят. Хорошо, мне надо вернуться до рассвета. Одеться и никого не разбудить оказалось проще, чем она думала. Взяв немного денег на извозчика, Соня поглубже надвинула на глаза капюшон и выскользнула в холодную московскую ночь. Как хорошо, что милый Василий Дмитриевич, не раз говорил, где сейчас живет Долохов. Какой же долгой казалась дорога. Какое счастье, что Долохов все же оказался дома. Жил он отдельно от матери и сестры, в большой мало меблированной квартире. — Mademoiselle Sophie? Mon Dieu, что вы здесь делаете? Вы, должно быть, замерзли? Ну еще бы вы не замерзли, при такой-то метели на улице. Ванька, холера, подай-ка нам чаю и поживее. Хотя… вот что, голубчик, принеси-ка еще и вина. Какой глупый вопрос, ведь по глазам видно, что все он понимает. Господи, как же он на нее смотрит, как будто видит, что под платьем надето. Надо собраться, надо успокоиться и, наконец поговорить. Хмурый, одноглазый чернявый слуга с поклоном вышел из комнаты. Соня дрожащими руками взяла чашку и заговорила: — Месье Долохов, как вы могли? Соня, пока ехала, порядком замерзла и сейчас не находила в себе ни сил ни должного гнева. И голос ее звучал тихо и совсем жалко. Долохов это понял, чем незамедлительно воспользовался. — Это карты, Софи, а в них как в любви, сегодня тебе везет, а завтра нет. Ну, наш дорогой Николай, судя по всему, оказался не так щепетилен, как утверждал, и все же прислал вас ко мне. Крайне разумно с его стороны. Да вы пейте, пейте, вам необходимо согреться. Соня почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она поняла, что Долохов имел виду и отвесила ему пощечину, от которой он легко увернулся. — Да как вы смеете говорить о нем подобное! Николай бы никогда… это я сама… Сама, слышите! Я сама пришла к вам, по доброй воле и никто об этом не знает! Как вы посмели так поступить с людьми, которые принимали вас у себя дома как родного? — Сами, — Долохов неестественно засмеялся и посмотрел на нее тоскливыми глазами осужденного к вечной каторге, — сами, по доброй воле сюда пришли? Я удивлен, — по его губам пробежала кривая усмешка, — ничего не скажешь. Софи, скажите, вы так сильно любите своего cousin, что ради него с легкостью пожертвуете своей честью и репутацией? Право слово, я завидую Nicolas, потому что сам никогда не был удостоен подобных чувств. Но, можете себе представить, никакого стыда за свой… низкий поступок не испытываю. Конечно, наш дорогой Николенька ни за что не стал бы пускать себе пулю в висок, кишка для такого тонка. Долохов издевательски рассмеялся и подошел ближе, а Соня чувствовала себя сейчас как птичка перед огромной змеей. — Как вы смеете, — сказала она побледневшими губами, — вы ничего не знаете о храбрости и благородстве Николая! Я знаю его с детства и поэтому, не видя другого выхода, приехала к вам. Говорить ей становилось мучительно трудно, в горло словно насыпали песка. — Софи, ваш драгоценный Nicolas знал, что садится играть с картежником и шулером, а я, знаете ли, не из тех, кто легко забывает нанесенную обиду. — Кто вас обидел? Вы ведь с самого начала знали, что я не люблю вас и никогда не полюблю. Ma tante говорила, что вы человек умный. Тогда зачем вы так поступаете? Скажите, я вас пойму, обещаю. — Софи, понимание меньшее, что я хотел бы получить от вас. Представьте себе, я с трудом выношу свое несчастье, когда рядом со мной кто-то счастлив или хуже того, взаимно влюблен. Ну и кроме того, — Долохов аккуратно взял ее руку и поцеловал запястье, — я их всех терпеть не могу. И готов поспорить — вы тоже. Не лгите мне, — ленивый интерес в его глазах постепенно сменялся чем-то темным, тягучим и страшным, — и самое главное — не лгите себе. Соня мечтала провалиться под землю или сбежать на улицу, в метель. В любом случае за этот вечер она будет гореть в Геенне Огненной… — К-кого вы терпеть не можете? — голос отказывался ей повиноваться, а кровь в жилах словно замерзла. — Их всех, — Долохов мягко растирал ее маленькие ладони, — Курагиных, Пьера, Болконских, ваших… благодетелей. Софья Александровна, вас никогда не раздражало, что есть те, кому позволено и разрешено все? Ну, взять хотя бы вашу кузину, Наталью Ильиничну. Глупейшее ведь создание! Но вы посмотрите, бедняга Денисов уже потерял голову, и то ли еще будет. Через много лет она будет счастлива, богата и устроена, а вы… Ваша судьба кажется мне куда более печальной. А Николай наверняка женится на какой-нибудь очень богатой наследнице, жуткой уродине, на которую без слез не взглянешь. И простите вольность, возможно, ночами, он будет вздыхать о вас. Но вам-то от этого не легче. Скажите, чем вы и я хуже всех их? Я не глупее Болконского, и уж точно сдобнее этого дурака Курагина, а вы умнее и красивее своей кузины. Но нам обоим достаются крохи от их пирога. Chaque grillon connais le foyer, как говорят французы. Так скажите, разве это справедливо? Эта старая мегера, ваша опекунша, смотрит на вас коршуном и опасается, как бы вы ни поймали в свои сети ее дорогого Николеньку. И совершенно правильно опасается. Долохов говорил безбожные крамольные вещи, но Соня с ужасом понимала, что во многом с ним согласна. Нет, так нельзя, нужно прекратить этот диалог! — На все воля Божья, — Соня вымученно ему улыбнулась, — и не стоит говорить так! Вы не правы, и сами прекрасно это знаете. С трудом ей все-таки удалось вырвать свою руку, у Долохова была железная хватка. — Не стану с вами спорить, тем более вы пришли сюда не за этим. Итак, вы хотите, чтобы я простил Ростову его долг. А пожалуй я, хорошо поразмыслив, прощу, чего уж говорить. Но с одним условием. — К-каким, — Соня уже догадалась, что это будет за условие, и чувствовала, как кровь отливает от конечностей. — Вы на эту ночь останетесь со мной. Даю слово, что прощу долг вашему дорогому Николеньке. У нее оборвалось сердце. Долохов смотрел на нее довольными глазами, словно предвкушая что-то очень приятное. Вот значит как… Долохов не может простить ее отказа и теперь собирается унизить, рассчитаться за собственные обманутые надежды. Кто-то ей говорил, что хорошие карточные игроки думают на три партии вперед, может статься, он все просчитал и продумал заранее? Неужели он считает ее «такой» женщиной? Ну да, считает, она же пришла одна, ночью, в дом к холостяку. Утром он будет иметь полное право презирать ее, но сейчас это не важно. Долохов дал слово, и насколько Соня слышала, он своего слова не нарушал. Думать о том, что она будет делать, если он наутро решит забрать свое слово обратно, не хотелось. От таких мыслей можно лишиться сознания. — Да, конечно, — она суетливо принялась расстегивать крючки, — как скажите. — Постойте, — Долохов перехватил ее руку, — вы понимаете, что вы делаете? После этого, для своих родных вы будите все равно что мертвая или прокаженная. Вашей жертвы никто не оценит, а наоборот, будут попрекать все кому не лень. И ваша тетушка скажет вам, — он издевательски передразнил старую графиню, — ma cher, душенька, ты сама во всем виновата. Что поделаешь, те, во имя кого совершается жертва, как правило, никогда ее не оценят. Уж я-то знаю. Графиня, женщина никем серьезно в жизни не битая, а вот мы с вами стреляные птицы. О Боже, так он просто играет с ней как кошка с мышью. И не надоело ему? — Довольно, — Соня устало провела рукой по лицу, будто снимая паутину, — мы не во французской пьесе, а вы не резонер. Я… все отлично понимаю, иначе меня бы здесь не было. Вам, — голос ее сорвался, — самому не надоело? — Ни капли, Софи, — он светло ей улыбнулся, — вы мне надоесть не можете. Как горько и стыдно, хорошо, что матушка не дожила до этого дня. Она через силу заставила себя посмотреть ему в глаза. Сама она уже ничего не видела из-за застилающей взгляд пелены слез. Сейчас не время плакать. Соня уже поняла, что ей не удастся его разжалобить. Он протянул к ней руку, убрал выбившийся из прически локон, и мягко положил руку ей на затылок. Другой рукой за талию он притянул её к себе ближе. Соня мысленно тонула в трясине отчаяния, и тут властный поцелуй накрыл её губы, прежде чем она поняла, что происходит. Раньше она целовалась только с одним-единственным человеком, и это были совсем другие ощущения. Николенька целовал ее, будто вливал живую воду и Соне был хорошо, радостно и светло. Долохов целовал её так, словно хотел выпить до дна, будто имел на это право. Опомнилась Соня только тогда, когда обнаружила, что её губы свободны, и теперь она жадно пытается надышаться воздухом. Долохов продолжал её целовать — щёки, виски, шею… Соня с ужасом поняла, что от этих поцелуев у неё опять перехватывает дыхание, и она совсем, совсем не может сделать вдох! Впрочем, сосредоточиться на этом осознании она тоже не успела, потому что он вернулся к её губам. Это было и приятно, и страшно одновременно. Внутри нее начала подниматься паника. Соня чувствовала себя мышью загнанной в угол. К глазам снова подступили слезы. Долохов, по-видимому, почувствовал ее панику и отстранился. — Нет, Софья Александровна, — протянул он задумчиво, — так дело не пойдет. Мне не нужны ни чужие объедки, ни чужие подачки. Вы меня не любите, но и притворяться тоже не умеете. Тем лучше. Вы правы, эту комедию надо прекратить, а я, скотина, мучил вас. Такие жертвы мне не нужны. Отправляйтесь домой, будем считать, что долг уплачен полностью. Слово дворянина и офицера, о вашей поездке сюда никогда не узнает ни одна живая душа. Вы же понимаете, что должны молчать? Вижу, что понимаете. Пойдёмте, поймаем вам извозчика, в ночной час это будет непросто. Он помог Соне надеть ею накидку с капюшоном. Вопреки опасениям Долохова, извозчик нашелся довольно быстро. — Всего вам доброго, Софья Александровна, и храни вас Бог, — сказал Долохов после того, как помог Соне сесть, — хотя, между нами говоря, мужчина, которого вы полюбили, вас совершенно недостоин. Рано или поздно вы излечитесь от своей любви, я только надеюсь, что вам не будет слишком больно. Прощайте, — Долохов печально улыбнулся ей и отошел. Некоторое время он постоял на улице, глядя вслед отъезжающей девушке. Потом поднялся домой. — Ванька, — он громко окрикнул слугу, — шельма, где тебя черти носят? Вздумаешь болтать, об этой ночи, так я тебя либо лоб забрею, либо в Сибирь сошлю. Понял? — Да как уж не понять, Федор Иванович, барин, все будет тихо. Соня ехала по все еще мирно спящей ночной Москве. Метель уже улеглась и теперь, казалось, что тишина какая-то угнетающая. Соня думала, что она расскажет Николаю о его долге. Не устроит ли он скандала, не бросится ли вызывать Долохова на дуэль. А что будет, если еще кто-то узнает? Вдруг она столкнется с кем-нибудь дома, когда будет пробираться в спальню? Думать об этом не хотелось, от этих мыслей начиналась головная боль. А еще она не могла бороться с удушающим до слез чувством благодарности к Долохову. Она размышляла, как бы показать, насколько она ему благодарна; может ли она сделать для него что-нибудь? Нет, ну надо же, — думала Соня, — вся эта история закрутилась из-за него, а теперь я еще и чувствую себя должницей перед ним. Хорошие карточные игроки думают на три партии вперед... Неужели он и это предусмотрел. Нет, ну это уже точно мои ничем не обоснованные домыслы, — рассуждала Соня. Хотя обо всем этом она лучше подумает, когда выспится. Благо зимние ночи длинные и до начала нового дня еще далеко.