В недосказанном и вечном

9. Наш летний отпуск, полный орущих детей и непредвиденных происшествий, несерьёзной ревности и настоящего счастья, кончается быстрее, чем мы оба можем представить. Рабочий ритм требует полной концентрации, нервов, сил и крепкого здоровья — ни тебе, ни мне не похвастаться последним, но у меня ничего не болит, пока ты сидишь в моём кабинете и так тепло на меня смотришь. Я больше не боюсь потерять опору и чувствительность, упасть и не встать, мне перестали сниться такие кошмары. Кажется, твоё сердце тоже в порядке. Колотится как ненормальное, когда ты опять бесишься из-за Полонского, но не замирает в груди дольше положенного. Ты ходишь к кардиологу и проверяешься, я — надеваю высокие каблуки, на которые ты вечно ворчишь. Если вынести за скобки моральное и физическое напряжение, никогда не покидающее стен Склифа, наша жизнь становится до удивительного спокойной. Листаю репортажи о горящих лесах и мимоходом сетую на то, что дала отпуск сразу четырём подчинённым — по твоему, между прочим, совету. Не новость, что с тобой я становлюсь мягче и перестаю узнавать себя прежнюю. Точнее, вообще не хочу возвращаться к ней, жёсткой, властной сверх меры, измученной и одинокой. — Все работают как подорванные, имеют право на отдых. В твоих словах — понимание, которого, может быть, мне иногда не хватает. А во мне есть стержень, жизненно необходимый для этой должности. Ты так часто наведываешься ко мне в кабинет, что становишься советником во многих моих делах. Ещё с тех пор, как я передвигалась на коляске, нас начинают воспринимать как одно целое. Начальство. Думаю, у нас с тобой выходит неплохой тандем, Гена. — И нам, любимый, придётся работать без выходных. Это не так уж привычно и часто, но совсем не сложно говорить. Вспоминаю, как столько времени не могла признаться тебе в ответ, и теперь это кажется чем-то далёким. Ты всегда словно чуть удивляешься, когда слышишь от меня, что я тебя люблю. Вот как сейчас — замираешь, и: — Как ты сказала? Любимый? — Угу, — улыбаюсь тебе, чтобы скрыть лёгкое смущение. Чаще всего ты говоришь это первый, но сейчас… сейчас что-то нахлынуло. Вот так вдруг, посреди работы, просто потому что мы здесь вдвоём, ты сидишь на моём диване в моём кабинете, пьёшь воду, и на руке, держащей стакан, блестит ободок золотого кольца. — А кто будет с собакой гулять? — А моя собачка — она воспитанная, она на пелёночку ходит. Я уже соскучилась… — не могу не светиться от радости, когда думаю о Джорджике. Ты отвечаешь мне такой же улыбкой, но уже спустя мгновение нас прерывают. Полонский. Ну кто же ещё? Он точно добавит новую головную боль, уже предчувствую я и, конечно, оказываюсь права. К нам едет олигарх Родимин. 10. В конце концов всё разрешается благополучно. Но если бы кто-то сказал мне, какую катастрофу принесёт с собой этот олигарх, я бы собственноручно не пустила его на порог. В груди до сих пор тесно, в голове — громко, тревога за Брагина и его семью словно не улеглась, хотя им уже ничего не грозит. Что мне там недавно чудилось насчёт спокойной жизни? Нет, дети в заложниках, бывшая жена, почти прикончившая мужа руками хирурга, и натуральный труп, очнувшийся в морге, любого сведут с ума. В тот день ты, Гена, тоже был бледный, переволновавшийся, сам не свой. И в нашем с тобой тяжёлом разговоре о преступлениях ради любви хуже всего оказалось то, что я могла бы… поделиться опытом. И как это ощущается, и насколько я тогда думала о чужих людях, и на что была готова пойти. Ты зовёшь меня. Пора возвращаться к реальным проблемам — вот, например, к Лазареву; и тут ты опять включаешь начальника: принимаешь решение отправить его домой. Не согласовываешь это со мной, и больше того — игнорируешь мою просьбу, чтобы Лазарев ко мне зашёл. Но я не злюсь на тебя, просто не могу. Ты снова такой понимающий: Лазарев с ночной, устал, Лазарев грустный… — У тебя есть я, — тепло говоришь ты, забирая остатки моего возмущения. И вот я уже улыбаюсь, хотя ещё секунду назад была недовольна. Ей-богу, Кривицкий, в твоих руках больше, чем ты представляешь. Мои распоряжения, моё настроение, моё сердце. — А у него семейная драма. Развод с женой, сама понимаешь… Ты предлагаешь помочь ему. Как и тем четырём счастливчикам в отпуске, не заставшим всей истории с Родиминым. Просишь подумать о том, как отвлечь его от душевных переживаний, сменить ему обстановку, и я не отмахиваюсь, откладываю эту мысль в дальний угол сознания. Хотя то, о чём ты говоришь, не относится к моим прямым обязанностям, которых и так через край. Но в последнее время я всегда стараюсь к тебе прислушиваться. Может, потому что не слушай я твоих слов любви в тот кошмарный период до свадьбы… не знаю, что бы со мной сейчас было. — Если бы ты только знал, как я хочу сменить обстановку, как я хочу отвлечься… — вот я опять делаю что-то прежде немыслимое: признаюсь тебе в своей уязвимости, в усталости после недавнего ужаса. — Об этом я уже подумал, — твой голос в одно мгновение становится другим: игривым и лёгким. Глаза весело блестят и не перестают на меня смотреть. Люди вокруг тоже смотрят, но я поддаюсь твоему влиянию и совсем об этом не думаю. Как будто стоять посреди коридора, болтать о пустяках и ничего больше не замечать теперь стало в порядке вещей. — Говори, что ты хочешь на ужин. Я приготовлю. — Правда, что ли? — Да. Накрою стол. Потом посуду уберу. Хочешь, полы помою? Обои переклею? — ты смеёшься, и я окончательно теряюсь в этом несерьёзном разговоре. Не думаю ни о детях Брагина, ни о преступниках, нервы наконец-то приходят в порядок. Прежнее спокойствие слишком хрупко, но близко. — С Джорджиком погуляю. Ведь я же тебя люблю. Теперь — и я знаю, что так всегда будет, — мне не нужно ни секунды, чтобы сказать: — Это я тебя люблю, — таким же шёпотом, с той же улыбкой. Нас отвлекает телефонный звонок. Может, это и к лучшему: с тебя сталось бы и поцеловать, пусть и в щёку, у всех на виду. Это была бы уже не первая твоя попытка, а я совсем не уверена, что на этот раз у тебя ничего бы не вышло, так что спешу уйти к лифту. Взять трубку. — Смена обстановки, — бурчу себе под нос, комментируя то, что услышала, а потом поясняю тебе, уже громче: — Полонский вызывает. А вечером я буду картофель жареный, бифштекс и пиво. Ты шутя отдаёшь мне честь, смотришь на меня, пока я не скроюсь из виду. Этому вечеру не суждено случиться. 11. Я сбиваюсь со счёта, сколько раз признаюсь тебе в чувствах, когда ты не слышишь. Сколько раз я признаюсь в этой любви всем вокруг, всем, кто рядом со мной, кто меня видит. В Склифе не осталось ни одной души, не понимающей, что ты для меня значишь. Коллеги смотрят, как я бегу к тебе со всех ног, чтобы поднять и увезти на обследования; как я не отхожу от тебя, а потом кое-как погружаюсь в работу — скорее чтобы отвлечься, чем из необходимости, — и прошу немедленно всё сообщать. Как я мчусь к тебе снова, уже поздним вечером, чтобы твоё остановившееся сердце смогли завести. Ген, разве не ясно, что если ты навсегда меня бросишь — моё тоже не сможет биться? Я признаюсь, что люблю тебя, Пастухову: мне даже не нужно облекать это в слова, он читает всё в моих глазах, в каждом движении. Я признаюсь и Брагину — уже в бесчисленный раз, Олег давным-давно всё понял. Ему — загадочным образом ставшему близким человеком — я открываюсь не только в своей любви, но и в чём-то пугающем: в невозможности жить без тебя, Гена. — Без операции он может умереть в любой момент, — режет он по-живому, когда я отказываюсь идти на риск, и у меня разом кончаются аргументы, слова, силы. Он делает мне невыносимо больно, потому что это единственный выход. — Вы жена. Вы должны убедить его. — Я не смогу, Олег, — пытаюсь сдержать слёзы. И не говорю до конца. Чтобы он не понял, или сделал вид, или мы оба притворились. Но один только его взгляд не оставляет мне такого шанса, он читает меня как открытую книгу. И: — Я понимаю. Мы остаёмся сидеть на диване. Молчим. Нам обоим до боли ясно всё оставшееся недосказанным. «Я не смогу без него — ни работать, ни существовать, ничего», — вот что не прозвучало. «Я тоже не смог бы», — и вот что он мне не ответил. Брагин тоже не смог бы дышать, если бы его близкие — Марина, дочка, сын — пострадали от рук тех бандитов. Если бы хоть с кем-нибудь из них случилось что-то непоправимое — то и с Олегом бы тоже. Его «понимаю», одно это слово, несёт в себе ответное признание в столь же сильной привязанности к родным, как моя к тебе. Это не просто поддержка — он сам только что это пережил, остался невредим по счастливому стечению обстоятельств. Тогда как мне лишь предстоит побороться за твою жизнь. И спасти тебя. Или… не справиться. Когда перед глазами всё расплывается, я порываюсь встать, но Брагин ловит меня за руку, тянет обратно, к себе, прижимает, всё так же молчит, и я плачу, пока ты не видишь. Я признаюсь Полонскому. Тот то сочувствует, то проявляет цинизм — хотя, в общем-то, прав, несчастье врачей не должно отражаться на пациентах, штат должен быть укомплектован, но у меня нет сил это понять. Признаюсь Нине, Неклюдову, Лазареву, Хромову, любому, кто сколько-нибудь со мной контактирует. Я знаю, как выгляжу, знаю, что на мне нет лица, но всеми силами пытаюсь спрятать своё отчаяние от тебя. Может, зря: ты ведь такой же внимательный, как раньше. Ты слишком хорошо меня знаешь. Ты в коме, то есть просто спишь — я так это называю. Потому что ты обязательно проснёшься. Сколько бы сил, слёз, бессонных ночей, сколько бы заботы, нежности и обещаний, что мы справимся и выдержим, я тебе ни отдала. Я признаюсь, что люблю тебя, твоей дочери. Говорю ей, что ты мой самый родной человек во всём мире. Маша кажется мне чужой, но только поначалу. Она тоже тебя любит. Когда ты ко мне возвращаешься — я закрываюсь. Немного притворяюсь, улыбаюсь тебе, не даю всмотреться в глубину моей паники и безысходности. И не рассказываю, как близко к краю ты подобрался. Больше того: беру слово с Брагина, Пастухова, с каждого, кто видел и знал, что они тоже об этом не обмолвятся. Просто потому что мне нужно беречь твоё сердце и больше никак его не волновать. Тебе известно, что ты был в коме больше недели, этого не скрыть. Тебе станет известно и про отёк мозга, когда ты подумаешь, почему его так тщательно обследуют, и выяснишь, что за таблетки тебе прописали. Но ты никогда не узнаешь, что все — даже Брагин, а он-то всегда до последнего верит в хорошее, — стали готовить меня к твоей смерти. Ты не узнаешь, что в какой-то момент у них с Пастуховым не стало плана, они не понимали, что с тобой делать. Не узнаешь, как Брагин завёл со мной разговор: — Через несколько дней мы проведём повторное обследование. И если констатируем… Как я оборвала его: — Никаких «если»! — и заверила, что ты обязательно ко мне вернёшься. Не узнаешь, на каком краю я стояла вместе с тобой. Поэтому ты капризничаешь, кричишь, что хочешь домой, на весь кабинет, поэтому ты спрашиваешь меня: — Ир, а что у тебя с лицом? Всё же хорошо… — и не замечаешь, как я тебе вру, как выкручиваюсь, говорю что угодно, только бы успокоить и отвлечь внимание: — Всё хорошо, конечно, просто там… душно. Надо туда вентилятор во что бы то ни стало… Когда тебя наконец-то выписывают, когда ты дома и, слава Богу, быстро восстанавливаешься, мне ничего не стоит признаваться тебе: — Я тебя люблю, — просыпаешься ты, или открываешь мне дверь, встречая с работы, или держишь меня за руку, когда мы гуляем по парку. Конечно, ты всегда отвечаешь: — И я тебя. Иногда говоришь мне это первым. Но теперь мы как будто поменялись местами: ты видишь в нас что-то постоянное и привычное, а я так сильно за тебя боюсь. Даже если опасность правда миновала — я уже знаю, каково тебя терять, и никогда этого не забуду. Поэтому каждое моё признание выходит с надломом, не очень счастливым, но жизненно важным. Не знаю, слышишь ли ты в моих словах это скрытое болезненное эхо. Я признаюсь, что люблю тебя, психологу — точнее, женщине, которая зачем-то так себя называет. — …заболел мой муж, это меня окончательно уже добило. Кома. Все с ним уже попрощались. — Кроме вас? — Да, кроме меня. Правда, этот неудачный сеанс ни к чему не приводит. Я раскрываю пусть не всё, но многое, что у меня на душе. Не лезу только в самые тёмные и страшные уголки. Она — она вначале говорит, что понимает. Совсем как Брагин, уговаривавший меня согласиться на операцию. Но если тот был по-настоящему честен, эта психолог… она просто отправляет меня к более тяжёлой артиллерии. Никаких советов, как мне справляться, никакой помощи после этой изнурительной беседы, стоившей мне большого труда, но, как видно, бесполезной. Я не могу сдержать слёз весь этот разговор, и мне не хватит сил провести его снова, даже с тобой. Особенно с тобой, Гена. Ты и так заметил, что мне плохо, и не должен волноваться до такой степени, чтобы твоё сердце опять отказало. Это мой самый ужасный кошмар. Кошмар, который уже несколько месяцев как ушёл, но мне всё чаще кажется, что я не могу проснуться. +1 И всё же в настоящих снах всё по-другому. Я сейчас гораздо меньше сплю: то просто не хочется, и вместо этого я работаю, благо отчёты, приказы и другие бумаги никогда не кончаются, то страх увидеть тебя умирающим не даёт сомкнуть глаз… Но иногда, когда накопленная усталость наконец берёт своё, я попадаю в какую-нибудь странную реальность. Она даже может быть радостной и беззаботной. Как те дни до твоей болезни, когда ни моя спина, ни твоё сердце ничуть нас не тревожили. Этой ночью мне приснилось, как мы — команда Склифа, само собой, во главе с Брагиным — участвовали в медицинской викторине. Забыла это новое модное слово. Ты был со мной, с нами, неотъемлемой частью, словно никогда не увольнялся; мы танцевали, пели, веселились, и я правильно ответила на решающий вопрос. Чтобы забрать ценный приз — конечно, это были деньги, какая-то кругленькая сумма, — нам пришлось разбиться по парам и отправиться в путешествие по городам России. Сон кончился по-идиотски, в квартире Брагина, но где-то на границе с реальностью, перед рассветом, я опять тебе призналась. Мы зашли в тупик, весь мой азарт сошёл на нет, я устала и просто хотела закончить всю эту бессмысленную гонку. Думала, ты сам в неё втянулся и расстроишься, но ты только обрадовался такому исходу и обнял меня. Прижал к себе, воспрял духом и предложил отправиться в Переславль-Залесский. Туристами, на электричке. — Там очень красиво, — сказал ты мне. Но меня не нужно было долго уговаривать. — Погуляем, переночуем. Вдвоём… — Ген, — я всё никак не могла на тебя наглядеться. — Я тебе говорила, что я тебя люблю? — Ой, — опять удивился ты. Даже забыл мне ответить. Это было так сильно похоже на настоящую жизнь, лучшую её часть, что мне очень захотелось здесь остаться. По крайней мере, до тех пор, пока мне не пришла смс-ка и мы снова не ввязались в погоню за миллионами. Нет, даже в этом случае, даже когда мы ожидаемо не нашли никаких денег, а я серьёзно задумалась над тем, чтобы завести вторую собаку. Меня категорически не устроило только ложное пробуждение: я очнулась у Брагина, и тот обращался ко мне как к своей тёще. А впрочем, и в этом нашлись свои плюсы: когда ты меня растолкал, потому что я беспокойно ворочалась и бормотала что-то невнятное, — я нервно рассмеялась. Хоть так — впервые за долгое время. И ты улыбнулся мне. Ты до сих пор мне улыбаешься. Джорджик где-то под боком. Твоё сердце ровно бьётся в груди — теперь я первым делом это проверяю. — Пора просыпаться, любимая, — тихо говоришь ты, словно знаешь, что сегодня мне совсем этого не хочется. — У тебя какая-то сверхважная проверка, я думал, ты совсем не уснёшь. Меланхоличное настроение остаться дома, с тобой, только растёт. Ты смотришь на меня как-то очень проницательно. Может, усталость наконец берёт надо мной верх, но, вздохнув, я просто задаюсь вопросом: — Ты же не перестанешь любить меня, если я когда-нибудь заведу вторую собаку? Конечно, я не говорю тебе прямо, что подразумеваю под этой «собакой» окончательный нервный срыв, диагностированное биполярное расстройство, депрессию или другое психическое отклонение. И, конечно, каким-то образом ты сразу же понимаешь всё это без слов. Улыбка сходит на нет, ты наклоняешься ближе и касаешься губами моих волос с тихим и серьёзным: — Обещаю. Я не знаю, что будет дальше, боюсь, но совсем не хочу гадать. Я тебе верю.