Вред большого количества работы.

И вот очередной рабочий день, который наступил слишком рано, если верить собственным ощущениям. Впрочем, пятница всегда тяжела, особенно для тех, кто очень долго сидит с документами полночи, отправив мужа, который давно против таких сидений с бумагами, спать. Боль, которая явно была предвестником чего-то нехорошего, была проигнорирована вставшим, как и всегда, в шесть утра мужчиной, а он в этот момент поцеловал растрепанную макушку спящего супруга, захватив термос с чаем. И угораздило же именно сегодня, когда директор может проверить наличие на рабочем месте, попасть в пробку. Весь мир против него сегодня. Зарплату явно урежут, если, конечно, не уволят. Накатывающее понимание, что могут уволить, что выговор дадут, да и внутренний перфекционизм, который, как оказалось, распространялся на всё, кроме дома, ведь там, особенно на его столе, иногда беспорядок был больше, чем в детских комнатах, да и плюсом давящая боль в спине давала знать о себе. Довёл окончательно придурок, который неожиданно позвонил. — Да, слушаю,— короткий ответ, голос словно докторский, хотя на самом деле уставший, абсолютно, невероятно уставший. — Здравствуйте, это компания ***, мы хотели бы предоставить Вам услуги… И именно на диспетчера этой компании вылилось всё в одной фразе: «Идите в задницу со своими услугами»; телефон летит на заднее сиденье, пока Куромаку кладёт голову на собственные руки, смотря на множество машин впереди и по бокам от тебя. Suzuki, Ford, Nissan, Kia— их очень легко узнать, ведь эмблемой и является название; Subaru — звезды, Jaguar — животное, одноименное с названием машины; Skoda.. а что у нее. Мужчина щурится, внимательно смотрит, окончательно не понимает и путается, ведь невероятно сложно понять, что же это за ерунда. Вроде птица, а вроде.. а вроде непонятно что. Но, благо, постепенно начинает рассасываться пробка — он приезжает на работу. Опоздав не на пару минут, не на полчаса, не на час. На два. Боже, ужасно! Непростительно! И личное достоинство оскорблено, и выговор обеспечен явно. Оставалось молиться — хотя верующим он не был, ведь «Наука не поддерживает существования Бога, это все бред, смысла в котором нет, сейчас я тебе это докажу..», после чего могла следовать лекция минимум в час, максимум в шесть, после чего даже верующий признает отсутствие Бога, лишь бы тот успокоился — чтобы не уволили. Так и получилось, слава всем, без крайностей: выговор в сочетании с полнейшим завалом работы в наказание на оплошность. Первую оплошность за его карьеру. Первую и настолько ужасную. Да, работы было непонятно много, от чего, без вариантов, пришлось разбираться документы ещё и весь перерыв. Весь перерыв целиком и полностью на документы и проверку ошибок. Время медленно, но слишком верно близится к 12:00 — начало обеденного перерыва, который идёт час. Но он не отвлекается, продолжает листать множество бумаг, ища какую-то комбинацию цифр, хотя, кажется, она даже не здесь находится, пока в этот самый момент офис оживает, начинается невероятное движение, шум и гам: кто-то что-то обсуждает, кто-то пошёл в столовую, кто-то ходит по этажу, занимаясь чем-то, чем хочет он сам, ведь сейчас можно, а где-то, если отвлечься и принюхаться, уже пахло дымом — курят опять. Куромаку не курил: не считал нужным и красивым курение, считал это слишком противной и низкой вещью. А его супруг курил, но — удивительно — Куромаку находил красивым курение партнёра, пусть и остальными курящими брезговал. Впрочем, он брезговал нередко и людьми, которые относятся халатно к своей работе, людьми, которые слишком низки в понятиях, не имеют нравов, не умеют держать язык за зубами, брезговал алкоголем и матами — и был готов спустить супругу всё из этого с рук, не считал это чем-то ужасным именно в его отношении. Он вообще считал своего партнёра прекрасным человеком, но никогда не идеализировал, придерживаясь реализма — «Идеализируя всех, мир разрушишь» — пусть ему многие, особенно коллега, говорили, что их отношения долго не проживут, ведь они являются полностью разными людьми, которых соединять вместе едва ли не бессмысленно: Склонен к одиночеству и часто прибегает к раздражению, предпочитает вести за собой, хотя при этом разочарован в людях, имеет невероятную склонность к риску — второй же больше всего ценит точность и рациональность мышления, спокоен и серьёзен, но вполне легко раздражаем, предпочитает безопасность, точный план и расчёт всего наперёд. Да и первая их встреча была именно на серьёзной ноте, которая после перешла едва ли не в крики друг на друга — впрочем, кажется, никто и не помнит причину и суть спора, ведь это было чем-то до ужасного малым, бессмысленным, хотя даже тысячная цифра после запятой имеет свой смысл, как сказал он сам когда-то. Из неожиданно встрепенувшихся мыслей вывел смех, источник которого мужчина заметил лишь посмотрев чрез специальное окно в коридор: коллега, да и, если так думать, неплохой друг — Зонтик — кому-то, плохо было понятно по силуэту, показывал листья клёна, залетевшие через окно, судя по всему, именно в кабинет упомянутого. Это заставило бросить взгляд на время ноутбука, понимая, что освободиться в 17:00 ему не светит, вещь работы тут минимум до 21, если ещё и не до 23. И ведь даже документы не заберешь домой — отдан указ закончить и положить на стол, ведь директор в субботу будет вести онлайн-конференцию на основе именно этих самых бумаг. Понимание заставляет дотянуться до телефона, а после набрать единственному закрепленному в списке часов контакту одно короткое сообщение. «Я задержусь». Проходит доля секунды—сообщение прочитано. И никакого ответа. Если бы Куромаку не знал, что дома вполне может услышать лекцию о том, что он слишком погружен в работу,  что совсем себя запустил, что оно всё того не стоит,  что зацикленность на работе — это плохо, если бы не знал, что за него все равно переживают, то явно начал бы нервничать по этому поводу, но уже привык, это стало абсолютно нормальным. От отчёта отвлекает тихий стук в дверь, а после и фигура девушки-коллеги, чья тень упала на белоснежный и всегда чистый пол. — Здравствуй, Клео. Что-то случилось? — он прекрасно знает, что девушка ни за что не отвлечет конкретно его от работы, если не случилось что-то, если захочет поговорить — на это есть Зонтик или кто-нибудь другой их офиса, чье название было связано с трефовой мастью. — Ты можешь помочь мне отодвинуть ящики на складе? Они стеллаж нужный загородили, я не могу достать,— девушка говорит не слишком громко, возможно, стесняется, да и отвлекать от работы.. но Куромаку все равно был ей самым близким из мужчин, которые смогут отодвинуть ящики, ведь по поводу Зонтика было немало сомнений, да и подойдёт ли тот вообще к ящикам? Он хотел было отказать, но просто не смог, да и лучше было хоть немного отвлечься, иначе он точно даже «б» от «д» не отличит, да и будет хуже дислексика, чего явно не надо — вдруг ещё один выговор за ошибки дадут? Не слишком этого хочется! И поэтому пришлось вставать, говоря короткое «Пойдём, покажешь», а после идти именно за ней, хотя где-то в районе поясницы что-то предательски кололо, повторяя, словно мантру, что не стоит этого делать. Но кто же будет слушать бредни своего невыспавшегося разума? Да и, кажется, всё остальное, если верить ощущениям, было вполне нормальным, если не прислушиваться к спине. Окинув взглядом склад, Куромаку даёт быструю оценку: надо всего-то около шести ящиков переставить в другой угол, чтобы открыть доступ к стеллажам. «И потом велеть уборщикам разобрать их беспорядок тут..»— промелькнула быстрая мысль, замерев в подсознании заметкой. Назад пойдёт — отдаст указ, если не подействует, то через директора, ведь негоже настолько запускать беспорядок. И ведь всё шло просто прекрасно до одного момента. Оставался последний ящик, уже, считай, совсем скоро закончит, а после назад, приступать к работе, да и ящик уже встаёт на законное место на полу, когда тело пронзает адская боль, заставляет замереть, обронить тихое «Блять.», а после понять — от адской боли невозможно выпрямиться. С уст слетает тихий болезненный стон, каких не было никогда. — Клео, помоги, позови кого-нибудь, — тихое и болезненное шипение, ведь голос может предательски дрогнуть от боли, выдав абсолютно всё, что он чувствует.  И она позвала кого-то из коллег соседнего отдела, который мгновенно помог выпрямиться и дал опору в виде своего надёжного плеча. Отрезвлял эту боль слишком яркий запах чужого одеколона на сильном спирту, от чего  сознание оставалось более-менее на месте. — Может Вам домой идти или к врачу? Это не слишком хорошо, очень плохо, вдруг потом будет хуже? Может,— мужчина рядом, имя которого Куромаку и не знал, быстро, словно девушка, тараторит, от чего в подсознании кружится. — Да, Куро, может тебе стоит домой? Я сомневаюсь, что директор будет слишком ругаться, тебе же плохо стало,— и девушка рядом обепокоенно касается плеча, что заставляет соображать ещё быстрее. — Нет, я иду работать. Скажете кому-нибудь о том, что тут видели, — расскажу директору, что у одной роман с дочерью конкурентов, а второй имеет роман с уборщицей, что запрещено двадцать пятым пунктом устава, часть «C.5». Конечно, он был благодарен, но все равно нельзя было показать слабость, надо было добить эти документы, надо было..  надо.. надо было не подвести свой статус. Именно поэтому он вновь сел за работу, вновь и вновь проверяя и переписывая всё по несколько раз, чтобы всё было идеально, чтобы было абсолютно не к чему придраться, чтобы личный перфекционизм был спокоен и удолетворён. На удивление, закончил он не в девять, но и не слишком рано: часы на ноутбуке показывали 07:43PM, давая понять — пошёл восьмой час вечера. В офисе почти никого не осталось: лишь пара полуночников, как он, уборщики и охранники, а так же цветы, скачущие тени которых создали иллюзию ещё чьего-то присутствия, хотя никого в кабинете директора не было, кроме самого мужчины и его болей в спине, которая так и грозилась замереть и не распускать свои нежные оковы никогда, оставив мужчину прекрасной статуей в кабинете, которая будет украшать здание так же, как и те самые статуи в холле.. так вот какова их природа. И именно об этом подумал он в тот момент, когда прошёл мимо одной из вечно стоящих статуй, которые абсолютно никогда не размирали, всегда были одинаково смирны и тихи, невероятно кротки и белы, как свежий снег зимой. Оно и ясно: белый мрамор он такой. Куромаку садится в машину, когда очередной приступ боли наступает едва ли не окончательно сковывая движения, от чего еще и не только больно, но и слишком неудобно становилось. И опять пробка. Впрочем, что ещё ожидать от густонаселенного города, где приходится едва не по 5.5 тысяч человек на км²? Верно, ничего другого, кроме как пробок каждый день по паре десятков раз. Взгляд незаинтересованно скользит по машинам, рассматривая каждую и рассматривая всё за окном — это помогает отвлечься от боли, да и вообще всегда было интересно со стороны наблюдать за сменой времён года, на что невольно обращаешь внимание, пока по несколько часов стоишь в пробке. Мягкие лучи солнца сменились дождливой неделей, которая в свою очередь была предвестницей  невероятно красивого времени, которое так же называют бабьим летом — последние деньки тепла, когда с деревьев падают яркие листья, чьи краски сочетают в себе великий спектр теплых тонов, которые ласкают взор. Для многих в его окружении, если бы ори узнали, что Куромаку наблюдает за природой, это было бы очень удивительно, ведь всегда и всем он казался серьезной машиной, которая за секунду перемножает четырехзначные числа в голове, что всегда получается настолько быстро, что даже абсолютно никакого уступления машинам: калькуляторам, телефонам, компьютерам — не было. Впрочем, его абсолютно не волновало, что для многих  он является подобием машины, ведь хватало того, что он сам знает, что является человеком, а так же один прекрасный человек, которого он обожает и не переносит одновременно, знает это же. И именно к этому человеку в их общую квартиру он поднимается пешком на девятый этаж, ведь лифт, как назло, абсолютно не работает. На часах телефона 9:15PM, пошёл десятый час, знаменуя собой понимание, что он четыре лишних часа просидел на работе, так ещё и умирает, судя по адской боли, которая распространяется от всей поясницы все выше и выше, сковая тонкими оковами ещё и спину, делая его бесшарнирной куклой. Если он сейчас не дойдёт и не ляжет, то умрет явно. Приоткрыв дверь, Куромаку тихо заходит внутрь, но свет на кухне даёт понять — муж не спит, а значит явно сейчас будет лекция, что переработка — это плохо, да и вообще, заставлять людей работать дольше из-за пробок — хуйня дело. Но абсолютно ничего он не слышит, кроме тихого шуршания газеты, да и, впрочем, даже если бы его и заметили, начали бы с самого порога орать, то он явно лишь проковылял бы в спальню, упав на кровать, что и сделал, ведь сил оставалось лишь только на то, чтобы снять пальто и обувь, оставив их в прихожей. Упав на кровать, мужчина утыкается головой в подушку, кусая ту до боли в челюсти — лишь бы не начать громко и звучно материться от боли или, ещё хуже, плакать, чего он не делал ни разу за всю свою жизнь, но сейчас соблазн был невероятно большой, но нельзя подавать виду, чтобы не показать слабость, да и завтра планировалась генеральная уборка дома, от чего никак нельзя было сейчас умирать от боли. — Ну и чё ты? — Пик неизвестно в какой момент оказывается в комнате, спокойно подходя к кровати. Его волосы, как и всегда, невероятно растрепаны, но сегодня собраны ещё и в хвост, чтобы не мешали слишком сильно, а взгляд направлен исключительно на мужа, который, кажется, живым трупом прикидывается. — Ничего,— ответ тихий и исключительно сквозь зубы, чтобы ничего не выдавал голос. Будто это делает Пика слепым; стоящий лишь изгибает бровь вопросительно, хотя это больше похоже на «Ты меня за придурка не держи». — А я говорил, что тебе спать больше надо. Трупом выглядишь,— последнее предложение является больше констатацией факта, хотя нет, аксиомой. Он садится рядом с супругом, привычно положив руку на чужую спину, что вызывает неожиданный болезненный стон, который было невозможно спрятать, заставивший напрячься. — «Ничего», да? Что со спиной? — голос строгий и слегка раздраженный, ведь он ненавидит, когда ему врут. Особенно Куромаку. — Потянул. Или защемил. Не разбираюсь. Не знаю, не трогай,— он поднимает голову и смотрит на Пика, после чего вновь утыкается головой в подушку.— Пройдёт. — Это так не пройдёт. Позволь-ка мне. Приподняв чужое тело одной рукой, Пик второй мгновенно расстегивает пуговицы чужой рубашки, игнорируя чужое «Отпусти, не могу я и не хочу», ведь собрался сделать далеко не то, что первым возникло в чужой голове; когда рубашка летит в сторону, второй мужчина садится на ноги первого, удерживая таким образом того, да и так удобнее было. — Будет больно, но помочь должно. Возмущаться можно, для удобства подушка в твоём распоряжении. И Куромаку слушает, отчего-то доверяя, да и вряд-ли хуже будет. Резкое прикосновение к собственной пояснице заставляет чуть кусать край наволочки, выгибаясь от боли, пока руки медленно растирают каждую мельчайшую частичку его собственного тела. Это больно, да и чужие холодные руки слишком ярко контрастируют с горящей кожей, заставляя выгибаться в сторону кровати и кусать подушку. Но на фоне этого он не замечает, как боль постепенно остывает, становится мелкой и незначительной на фоне сжимающих его тело рук, которые скользят то чуть выше, то чуть ниже, растирают то сильно, сжимая кожу, словно хотят её порвать, то медленно и приятно, будто сейчас это делает не человек, играющий в какой-то рок-группе. Движения заставляют расслабиться, особенно в тот момент, когда работает лишь одна рука, пока вторая касается головы с серебристо-серыми волосами, зарываясь в них и поглаживая. Сон настигнет незаметно, когда боль совсем сойдёт на нет, а Пик, заметив, что муж начал засыпать, уберёт руки, укутает того в одеяло, скажет слегка недовольное «В понедельник к врачу пойдешь», а после сделает вид, что ничего и не было, уже завтра будет, как и всегда, недоволен чем-нибудь.