История одного вечера

Один лишь способ есть нам справиться с судьбой,

Один есть только путь в мелькании дней

Пусть тучи разогнать нам трудно над землей,

Но можем мы любить друг друга сильней

Этот Мир – Алла Пугачева

***

Звук уведомления. Антон я подъехал Спустя уже несколько минут Арсений закончит натирать бокалы, передаст бразды правления на баре сменщику и избавится от дежурной улыбки, натянутой на лицо, подобно сове на глобус. Ненадолго. Осталось только пройти людный и только пополняющийся желающими выпить зал. Пока он его пересекал, уже выглядывал длинный силуэт в окне. Звон хренотени, отдаленно напоминающий колокольчики, знаменовал его выход из душного помещения, как и прохладный воздух позднего вечера, мурашками пробежавший по коже. – Привет? Силуэт обернулся несколько дергано, будто не в первый раз откликнувшись на звон двери: – Привет. Ненадолго. Потому что самое время смениться улыбке на усталую, но искреннюю. Чужая рука легко обхватила корпус. Похлопав по спине, задержала в объятии чуть дольше приличий. Но всё же отпустила, а обладатель отошёл на пару шагов, перехватив удобнее в пальцах сигарету. – На, заводи. Я пока докурю. Арсений по привычке поймал брошенные ему ключи и направился к старенькому, но любимому своим хозяином «Юпитеру», оставленному у тротуара. Перекинув длинную ногу через сиденье, он повернул ключ зажигания, и равномерный гул возвестил о работе мотора. Антон выбросил сигарету в ближайшую урну, предварительно затушив ее о бордюр. Возвратился к своему железному другу и сел спереди на место, что освободил Арсений, сдвинувшись назад. Почувствовав чужие руки на талии, Антон нажал на педаль – и мотоцикл сорвался с места. Уже выехав из дворов на проспект, они встроилсь в вереницу автомобилей. Час пик закончился, но машины всё ещё продолжали куда-то спешить, внимая приказам своих хозяев. Медленно, но верно осень вступала в свои права. На дворе больше не август – прошло время маек, коротких топов и разномастных шорт. Город облачился в унылые серые ветровки, изредка разбавляемые кожанками. На светофоре загорелся зеленый, и поток машин будто с облегчением продолжил своё движение по проспекту. Антон нажал на газ, а Арсений плотнее вжался в чужую спину. Ветер всё же задевал своими потоками бока, заставляя разлетаться отросшие волосы. На скорости они пролетали площади, светлые даже ночью благодаря мерцанию уличных фонарей. Стрелой проносились мимо огней баннеров на универмагах и вывесок маленьких уютных магазинчиков. На одном из проспектов играли уличные музыканты: старая романтическая мелодия была более чем узнаваема и вызывала в мыслях прохожих приятный флёр ностальгии. Однако из-за того, что звучала без слов, как это обычно и случается, трудно было сразу вспомнить, кто её пел изначально, авторская это композиция или же написанная как саундтрек для какой-то из кинокартин. Но это никак не мешало ей задерживаться в мыслях самих слушающих, и, когда мотоцикл и компания курсирующих по бокам машин проехала музыкальный островок, двигаясь дальше, аккорды продолжали звучать в голове снова и снова. Антон вёл уверенно – глаза Арсения то и дело прикрывались сами собой от враз накатившей усталости, которую можно было позволить ощутить себе лишь находясь наконец на правильном, своём месте, под безоговорочной защитой от любых вмешательств окружающей среды. В такие моменты навязчивый мир перед глазами смазывался в одну сплошную мигающую полосу. Арсению вспоминалось, как ещё в детстве, на вечерних прогулках с родителями он любил специально щуриться и так смотреть на фонари, которые тогда были для него высоко-высоко – казались немногим ниже далеких загадочных звёзд. Огоньки расплывались в разные стороны лучами, напоминая мечтательному мальчику солнце с иллюстраций в детских книжках. Уже на въезде в их двор Арсению пришлось, проморгавшись, отогнать невовремя накатившую ностальгию, чтобы без происшествий слезть с мотоцикла первым и отыскать в бездне рюкзака ключ от подъезда. Наверное, странно со стороны выглядела квартира, в которой днём толком-то никто и не жил. Лишь ближе к вечеру, а иногда и к полуночи в окнах уютной кухоньки загорался свет и заявляли о своем существовании два силуэта. Иногда одному из их хозяев доводилось возвращаться домой раньше – тогда, если наблюдать из окон девятиэтажки напротив, можно было заметить высокую худощавую фигуру, суетливо расхаживающую от шкафчиков до кухонного стола или плиты, чтобы успеть приготовить что-то до возвращения второго. Потом силуэт пропадал из поля зрения, уходя в глубь комнаты, к обитой дерматином двери. Он прерывал трель домофона, отвечал, смеясь, что-то такому же уставшему и нежному голосу из трубки и, нажав на кнопку и не возвращаясь на освещённую часть квартиры ещё от силы пару минут, позже входил в нее за руку с хозяином второго силуэта. С далёкого места наблюдателя не было видно, но один парень спрашивал другого о чем-то, наконец усаживаясь на табурет, и его губы неспешно шевелились, а глаза со смесью разных чувств наблюдали за чужими движениями. – Как пары? Как смена сегодня? – Да ничего. Как обычно. – Арсений открыл холодильник в поисках чего-то, кроме просроченного пакетика майонеза – в этот день они возвращались с работы вместе и, если хотели поужинать, должны были потрудиться сварганить что-то хоть на скорую руку. – Новый препод, тот самый, по социологии, снова назадавал с три короба и остался доволен собой. Счастье, не на завтра – а то пришлось бы и эту ночь за презентациями просидеть. – Парень зевнул и тут же помотал головой, как бы отрицая даже мысль о невозможности хоть после этого долгого дня не думать о парах. – А на работе: два развода, семь мелких ссор, а невзаимной любви я как-то счёт потерял, уж прости. Сегодня без этой статистики для тебя. – И сам же засмеялся заливисто закономерности, которую за время работы барменом подметил. – В баре тебе скучать не дают. – О да, с такой работой точно не соскучишься. – А в выражении лица, что секунду назад смеялось, что-то изменилось неуловимо и теперь улыбка больше походила на гримасу. – Был сегодня один кадр, докопался до меня, мол, прическа у меня пидорская. Чуть с кулаками было не полез, так друг его вовремя вмешался. Пока Арсений крутился у кухонных шкафов, поджигал конфорку и водружал на плиту кастрюлю, не видел, как на последних словах взгляд Антона так же стремительно помрачнел. – Если такое ещё хоть раз повторится, сразу звони мне. Приеду – въебу. – Не выражайся. Усталый выдох. А в груди разливалось тепло. Приятно это, всё-таки – когда есть кому тебя защитить. – Приеду – проведу образумительную беседу. Так тебя устроит? – Вполне. Арсений улыбнулся, накрывая кастрюлю с водой внутри крышкой, чтоб закипела быстрее. Он не удержался и на секунду всё же кинул взгляд в сторону развалившегося на табурете Антона. – Подожди… А это что? Засмотревшись на Арсения, что так шустро справлялся у плиты, парень имел неосторожность запрокинуть голову, и теперь капюшон черного худи не скрывал верхней части лица, как обычно. Он дернулся, да запоздало. Свет одноглазой вытяжки, конечно, не софиты, но и Арсений у него не великий слепой. – А… да так, ерунда. Не бери в голову – до свадьбы заживёт. – Но под напором одновременно настойчивого и обеспокоенного взгляда все же пришлось сдаться. – Ящик был тяжёлый, чутка́ не вписался в косяк. С того самого момента, как они только вошли в кухню, Антон специально сидел к Арсу вполоборота, чтобы тот не заметил рассеченную бровь. Остатками здравых мыслей он понимал, что ведёт себя как мелкий нашкодивший кот и Арсений рано или поздно всё равно заподозрил бы что-то неладное, но ничего с собой поделать не мог. – Сиди тут, я сейчас. – Арсений удалился в соседнюю комнату, вздохнув уже который раз за вечер. Не прошло и минуты, как он вернулся с ваткой, перекисью и пластырем. – Сиди и не рыпайся. – Повторяешься. – Антон пытался острить, но, выхватив взглядом на лице напротив лишь озабоченно поджатые губы, понял, что сейчас этого никто не оценит. Перекись на царапине шипела и кусалась, Антон морщился да старался повреждённой бровью не дергать. Арсений легонько дул на содранную кожу, стараясь хоть как-то притупить болезненные ощущения. Шастун удивился тому, что Арс поверил наскоро выдуманной байке и ограничился одним лишь вопросом вместо привычной кипы нотаций. А может, и не поверил, однако по какой-то причине виду решил не подавать. Впрочем, и ящик, и косяк – были, хоть и не играли в истории главную роль. Сегодня алкаши у местного продуктового были особенно недовольны жизнью из-за позднего открытия оного, а Антону в последние дни слишком везло оказываться не в том месте не в то время. На ужин Арсений презентовал «макароны по-флотски». И никого не волновало, что на самом деле это были спагетти с мелко нарезанными остатками колбасы. В своих неозвученных мыслях оба уже считали такую трапезу успехом, ведь, когда они только съехались, могли позволить себе лишь доширак, и тот иногда только раз на дню. Но и тогда неплохие были времена. На каменцы решалось, будет лапша с грибами или с говядиной. А потом – кто бы из них ни выигрывал – каждый раз под новым предлогом Антон, подобно сороке, крал у Арсения «на пробу» часть лапши из его тарелки. На первых порах парень пытался сопротивляться, пуская в ход весьма логичные аргументы по типу «Шастун, у нас порции абсолютно одинаковые и по количеству, и по содержанию», но, слыша в ответ неизменное «у тебя вкуснее», незаметно привык и теперь воспринимал просто: как одну на двоих, дурашливую, глупую традицию; как больше никому не понятную игру. И сейчас Антон только внимательно наблюдал за тем, как Арсений методично наматывал на вилку особенно длинную спагеттину. По его настоянию все утро прошлого воскресенья они провели в хозтоварах, выбирая этот набор в шесть приборов, ведь «с чего-то же надо начинать». И несмотря на все их мелкие неприятности и минусы бедной студенческой жизни в целом, именно в этот сентябрь и в этот вечер почему-то улыбалось. Почему-то тянулось ладонью к другой ладони. Почему-то хотелось пока что не отдавать тело в руки усталости, дабы сохранить себя для других, более надёжных и любимых рук. Арсений тихо улыбнулся опустевшей тарелке, когда его лежавшей на столе ладони коснулась такая же, только хронически теплая. Антон сначала накрыл чужую руку, а позже, поймав взгляд из-под ресниц, – переплел их пальцы. Он легко потянул на себя, и Арсений, поняв намек, скоро поднялся и обогнул узенькую столешницу, разделявшую их. Худощавые бедра и острые колени в качестве стула ощущались не так удобно, как могли бы; но Арсений не собирался возмущаться по этому поводу. Когда-нибудь обязательно, но не сегодня. Аккуратные белые пальцы пробежались по груди, спрятанной под объемной толстовкой, остановились на свисающих шнурках. Арсений потянул на себя. Они замерли, касаясь друг друга лишь лбами. Комната в равном соотношении пахла усталостью и родным человеком; спешить никуда не хотелось, да и не казалось уместным. Не сговариваясь, две пары глаз в пол опустили ресницы. Когда человек закрывает глаза, у него обостряется слух, но сейчас в старенькой съёмной хрущевке можно было услышать, лишь как тишину разбавлял звук горения конфорки, прерываемый еле различимым равномерным гулом холодильника. А потом Антон неожиданно резво сократил расстояние и, по-кошачьи щурясь, потерся своим о кончик носа-кнопки напротив. Арсений подавил смешок, но лёгкие морщинки, собравшиеся в тот момент у глаз, выдавали его замаскированное под смех смущение. Это действие до сих пор ощущалось странно, отчего-то даже интимно, а нежно – так уж чересчур.              Арсений первый коснулся Антоновой щеки, аккуратно минуя собственноручно наклеенный пластырь.              На «и», которое идёт в отсчёте секунд после «раз», их губы слились. Оба не торопились, но одновременно с этим не хотели отрываться ни на один жалкий миг. Сказал бы Антону кто ещё год назад, что уже к вечеру дня, проведенного без ощущения любимого человека рядом, на его языке накопится такое количество ванильностей, произносить которые даже под градусом стыдно, – парень не то чтобы не поверил, он бы покрутил пальцем у виска, как волк из «Маши и Медведя», и обходил бы впредь этого горе-пророка десятой дорогой.        Вскоре Арсений оторвался, чтобы перевести дыхание. – У нас чай греется?.. – недоуменное бормотание в шею свидетельствовало о том, что за считанные минуты он уже успел забыть, где находился. Горячее дыхание с хрипотцой коснулось тёмной макушки: – Подождёт? Чай грелся на маленькой, самой исправной конфорке, а Антон чувствовал, как грело его сердце такое правильное «нас». Наблюдатель из дома напротив – если он, конечно же, был – даже в слабом свете одной лишь вытяжки не мог не увидеть двух силуэтов, слившихся воедино. Стоило ему только отвести стыдливо взгляд, дабы перевести дыхание – ведь эта незаурядная картина уж точно не то, что он ожидал в окне соседнего дома увидеть, – вернув его, он имел несчастье лицезреть, как одна из теней не без помощи второй оказалась на столе. Глаза наблюдателя заметно расширились, ресницы захлопали, и он, что-то неразборчиво бурча себе под нос с присущей ему сердитостью, задернул штору на своём окне, вынужденно оставляя силуэты теперь уже точно наедине друг с другом.