"Хороший отец".

Всю ночь он не мог уснуть – всё ворочался из стороны в сторону, каждый час просыпаясь и взглядывая на часы, слишком уж громко тикающие на прикроватной тумбочке. Ближе к пяти утра Пин бросил все попытки уснуть, да и что спать-то? Совсем скоро принимать важного гостя. Он ещё раз оглядел свое скромное жилище, которое постарался подготовить к утреннему приему: в кои-то веки унес все железяки в гараж, спрятал всё острое и колюще-режущее, а также всё мелкое и сыпучее – мало ли куда шаловливые детские ручонки полезут в поисках развлечений и приключений? Хотя, он всё-таки слабо себе представлял, как сделать лучше, проще, безопаснее в конце концов, потому что сам настолько давно не видел собственного сына, что даже не представлял, как тот может выглядеть сейчас. Это всё ещё тот мелкий розовощёкий детёныш с вязочками на руках, тянущий в рот каждую гайку с пола, как в первый раз его привезли в гости? Или уже подросший, но всё ещё, как говорится, под стол пешком ходящий пацанёнок, как привезли его во второй раз? – Что ж, судя по ощущениям, времени с последнего раза прошло достаточно и в гости должен приехать не иначе как усатый подросток, – сам с собой говорил Пин, ещё раз подметая пол. И буквально через час, как всегда точно, с присущей его родине пунктуальностью, с улицы послышался гудок утреннего рейсового парома. Пин замешкался у порога, надевая обувь и куртку, выскочил на улицу и его тут же чуть не снесла маленькая фигура, крепко обхватившая его за талию. Он успел помахать капитану отплывающего парома и только потом смог подхватить на удивление легкую фигуру под мышками и, чуть подкинув в воздух, крепко обнять, пока та зацепилась ручками за шею. – Ну привет, Биби!

<center>***

</center> В планы Лосяша не входил поход в гости к лучшему другу, особенно ближе к вечеру, но что-то его сегодня туда потянуло. Он не спрашивал, не предупреждал о том, что собирается прийти, он был уверен в том, что Пин будет рад его видеть. Подходя к гаражу, Лосяш услышал голос Пина где-то за железными воротами, решил пойти туда, но, как только он вышел из-за ворот, его кто-то сбил с ног. – Ой, Господи! – Лосяш уселся на песок. – Что тут происходит? – Oh mein Gott! – Пин кинулся его поднимать. – Ты в порядке? – Да, друг мой, всё хорошо, – тот отряхивал штаны, – меня, правда, как ракетой снесло. Что у тебя тут летает? Пин заулыбался, приобнимая прячущегося у него за спиной Биби. – Да так, сын вот приехал. – Сын..? – Лосяш замер, удивившись услышанному, и уставился на друга. – Прям сын?.. – Ну да, друг мой неверящий, – Пин слегка отступил, подтолкнув мальчика чуть вперёд, – познакомься, его зовут Биби. Лосяш перевел всё ещё очень удивленный взгляд на стесняющегося мальчика. Перед ним оказался пацанёнок лет восьми, может быть даже чуть младше, с белыми пушистыми волосами и светлыми слегка испуганными глазами. – Хм, ну в таком случае, приятно познакомиться, – Лосяш наклонился и протянул руку своему новому знакомому. Тот, немного помедлив, легко, но уверенно пожал её, – неожиданная, но приятная встреча. – Ну, раз такое дело, пойдёмте в дом, гостя нужно угостить. Дома Биби тут же уселся за стол, на котором Пин обычно чертит и проектирует, и зашуршал листочками. Пин тем временем налил Лосяшу чай и предложил на выбор печенье и вафли. Гость то и дело поглядывал на мальчишку, всё ещё с трудом осознавая факт того, что у его лучшего друга есть самый настоящий сын, о котором он до этого дня даже не подозревал. Пин заметил это. – Чувствую, что у тебя много ко мне вопросов, – улыбался тот. – Ну это если очень мягко сказать, – Лосяш успел уже умять три-четыре вафли, – я и не знал, и не подозревал, и даже не думал, что у тебя уже дети есть. – Да никто из наших не знает на самом деле, ну кроме тебя, получается. Я особенно не распространяюсь о таком – вызывает слишком много вопросов. – Ну, друг мой таинственный, рассказывай, – Лосяш отхлебнул чая. – Да, но только чуть позже, – Пин сделал очень многозначительное лицо, намекая на то, что такие разговоры негоже вести при ребенке. Лосяш также многозначительно кивнул, снова посмотрев на Биби, подбегающего к столу. – А он у тебя не очень разговорчивый, – заметил гость, пока мальчик хватал печенье со стола. – Ну да, – Пин подхватил сына подмышками и посадил к себе на колени, тот запихал печенье за щеку, как хомяк, – он у нас плохо разговаривает. Он обратил внимание мальчика на себя, показал ему какой-то жест, непонятный Лосяшу, но что Биби ответил другим жестом, также непонятным Лосяшу. – Смотри, – Пин легко повернул голову сына и приподнял тонкие волосы за ухом, показывая слуховой аппарат, – три месяца назад установили. Так-то он говорить умеет, но только на языке жестов. Вот привыкает теперь слышать речь и потихоньку учится говорить, хотя даётся пока с трудом – только лепечет что-то бессвязное, да и на слух плохо понимает. Биби взял отцовские руки и скрестил их у себя на животе, продолжая сидеть на его коленях и жевать печенье, подрыгивая ногами. Ему это нравилось, ещё большее удовольствие доставлял открытый доступ к сладкому на столе. – Ух ты, а я и не заметил! Обычно такие аппараты прямо на ухе висят, а этот какой-то необычный. – Этот с костной проводимостью, поэтому выглядит немного по-другому, – Пин потрепал Биби по голове и спустил с колен, тот вернулся к своему столу и принес несколько разрисованных листочков, – но зато рисует неплохо. Я где-то нарыл цветные карандаши, бумагу, вон даже стол расчистил, чтоб не скучал сильно вечером. – А как ты, ну… – Лосяш попытался изобразить жест Пина, но у него плохо получилось, – ну то есть общаешься с ним? – На языке жестов. – Ты его знаешь? – тот всё ещё удивлялся. – Пришлось выучить. Помнишь, я давным давно к тебе заходил и очень долго, почти весь день, искал книгу? Так вот я как раз искал словарь языка жестов. Нашел не без труда и стал помаленьку учить. – А я и не знал, что у меня такие книги в библиотеке водятся. И как тебе? – Довольно необычно, даже не сравнить с тем, как я с немецкого на ваш язык переходил. Мои руки годятся, как оказалось, не только для сварки и закручивания гаек. Но надо как-то на обычный язык переходить, чтоб он учился речь на слух различать, да потом и сам говорить. Пин обратил внимание на то, что Лосяш съел почти всё печенье, оставив лишь пару штук на дне глубокой миски. “Да уж, вот кто тут главный едок сладкого”, – усмехнулся он, переведя взгляд на сына. – Кстати, время-то уже позднее, завтра рано вставать. – Ой, я, наверное, засиделся у тебя, – Лосяшу показалось, что это был намек для него. – Да ты-то сиди, друг мой, я ещё не всё рассказал, – Пин махнул в его сторону рукой, – тут детям малым надо спать ложиться. Он посидел чуть-чуть молча, дождавшись, пока и Лосяш перестанет шебуршиться на месте. – Биби! – достаточно четко произнес Пин, дожидаясь реакции мальчика, – Биби! Тот обернулся, на что Пин улыбнулся. – Willst du schlafen? (Ты хочешь спать?) – также четко произнес он, делая небольшие паузы между словами. – Ja! – невпопад громко сказал мальчик, отодвинув от себя листочки с карандашами. – Ну вот, говорит потихоньку, – Пин улыбнулся ещё шире, – ты можешь на улице подождать, я скоро выйду. – Конечно, друг мой! Что-то подсказывало Лосяшу, вышедшему на крыльцо, что их такой разговор наедине снова будет полон каких-то невероятных подробностей, которые точно нельзя слышать детскому уху. Через пятнадцать минут вышел Пин, держа в руках небольшое клетчатое покрывало. – На-ка накинь, беседы на ночь глядя обычно долгие. – Спит? – Да наверное, хотя за сегодня он столько кругов намотал вокруг гаража, – тот указал на протоптанные в песке следы, – что точно должен был устать так, чтобы спать без задних ног. Чем мы только за дань не занимались: бегали, прыгали, играли, болтали обо всём. Я сам даже умаялся. Лосяшу в какой-то степени было неловко начинать разговор, поэтому он довольно долго молчал, смотря на почти полностью посиневшее ночное небо и розовую полоску над водой, там, где садилось солнце. Пин же сам не знал, с чего начать. – Ну так вот, – наконец набрался смелости Лосяш, – как же так вышло, что у моего лучшего друга в столь юном возрасте есть дети? – Хах, я же говорил, что молодость моя проходила весьма бурно, мой дорогой Лосяш. – Поподробнее, пожалуйста. – Ну раз просишь поподробнее, то сейчас расскажу. Было это давно, ещё когда я в институте учился. Помимо всех развлечений, которые сопровождали нас, практически уже готовых специалистов, “специалистов, но без дипломов”, как говорил наш преподаватель механики, прибавилось кое-что ещё – в наш учебный корпус перенесли часть химиков, ну то есть часть их занятий просто перенесли в наши кабинеты. Нас даже объединяли на некоторых лекциях, например на химию твёрдого тела заставляли вместе ходить. Не знаю, для чего это нам было нужно, но именно это обстоятельство и привело к такому вот исходу. – Как-то туманно ты рассказываешь, друг мой загадочный. – Это только начало, вступление, – Пин потянулся в карман за сигаретами, но поймал на себе недовольный взгляд друга, – ой, ну ладно тебе – я несколько дней держался! – Ладно уж, только мне тоже дай. Пин протянул сигарету Лосяшу, закурил сам, оглянулся, чтобы проверить, что окна в доме закрыты, и даже с некоторым облегчением выдохнул дым. – Ну так вот, среди химиков была одна девушка – Рейна. Такая девушка… Я таких, наверное, за всю жизнь не встречал. Помнишь, как в сказке про Белоснежку? Волосы черные, как смоль, кожа белая, как снег, губы алые, как кровь! Или как вино?.. Наверное, как всё и сразу. И глаза большие-большие, серые, ясные. – Как поэтично, друг мой, – улыбнулся Лосяш, чуть-чуть потягивая сигарету. – Ну тут не описать, тут видеть надо. И представь, такая девушка, такая леди среди шебутных химиков да нас – чумазых механиков. Ну смех да и только! Но, что приятно до сих пор, из всего многообразия парней, пытавшихся перед ней хвостом крутить, именно мой хвост она заприметила и оценила! – А вот это уже не так поэтично, друг мой. Не за один же хвост тебя женщины любили, судя по твоим рассказам о бурной молодости? – Ну ты прав, нас объединяло кое что ещё: я помогал ей с матанализом, а она мне – с химией. Да и так нам обоим понравилось друг другу помогать, что в какой-то момент выполнение очередной домашней работы прервалось предложением пойти погулять по ночному студенческому городку. Но ночью нельзя было из общежитий выходить и мы, как дурачки, как-то обходили комендантшу и охранника, через окна первого этажа постирочной выбирались. Вот всё глупостями занимались, – Пин улыбнулся и даже чуть смутился, представляя, как это выглядело со стороны, – потом пробирались на территорию ботсада соседнего института, через дырку в заборе. – И чем вы там занимались? – Ну ты догадайся. Откуда дети берутся, учёный? Лосяш закашлялся, вдохнув дым слишком сильно, да и достаточно сильно смутился от этой фразы. Пин похлопал его по спине. – Что прям так… на улице?.. – тот всё ещё кашлял. – Хах, ну знаешь, общежитие – не лучшее место для любви, там проходной двор. – Да жил я в общежитии. – Тогда должен меня понимать, – Пин почти смеялся, понимая, как смутил друга своим рассказом, – а в молодости у меня был такой красивый длинный плащ, непромокаемый, с карманами большими. Я в нем на свидания ходил. – Почему именно в нём? – Лосяш вроде перестал смущаться и кашлять. – Ну догадайся, друг мой. Тот несколько секунд придумывал причину, пытался предположить, почему же Пин ходил на свидания именно в этом плаще? И, как только до него дошло, Лосяш снова сильно смутился, что заставило Пина по-настоящему засмеяться. – Ну вы даете, друг мой любвеобильный!.. – Не зря говорят, что парни с технических факультетов хороши! Что скажешь на это, товарищ по образованию? – Ага, – Лосяш потер покрасневшие щёки, – более страстные только геологи да биологи… – Так вот, длилось это примерно год. Мы оба закончили учебу, защитили диплом каждый по своей специальности. Всё было хорошо, я бы даже сказал – лучше не бывает! Мы даже пожениться хотели. Даже моя бабушка одобряла наш союз! Да и причина для женитьбы была более чем основательная – ночные прогулки по ботсаду дали свои закономерные плоды. И всё было более чем хорошо. – Было? – Ага, было. Мне предложили работу в другом городе, там был большой авиастроительный завод, зарплата побольше, ну я и согласился. Пообещал вернуться к рождению, но вот как-то не задалось – не успел я, не отпустили меня с работы даже на такое событие. Работа всё сильнее затягивала, поставили меня в ряд с механиками, которых никем нельзя заменить, даже на недельку. Рейна на меня за это глубоко обиделась, но я её понимаю, наверное, будь я на её месте, то тоже бы обиделся. И так это всё нехорошо и некрасиво получилось, что свадьба накрылась медным тазом, как говорится. Пин заметно погрустнел и взял ещё одну сигарету. – Друг мой, я и не ожидал, что все настолько печально вышло. – Да никто не ожидал. Да ещё и выяснилось, что мальчик родился глухим. – А как поняли? – Да знаешь, с детьми, как с домашними животными – если голову на звуки не поворачивает, то тут уже начинаешь задумываться, всё ли в порядке? Проверили, узнали, что слуховые проходы недоразвиты – слишком узкие, да ещё и барабанная перепонка слишком тугая, поэтому не передает вибраций косточкам. – Всё настолько запущено? – Ну не так, чтобы слишком сильно… Но именно поэтому установлен слуховой аппарат с костной проводимостью. На него пришлось подольше копить денег, как-никак он дорогой, вот смогли установить только три месяца назад, я уже говорил тебе. И я опять же смог вернуться домой и повидать Рейну и сына не скоро. Рейна меня простила, но заметно охладела. Опять же, не могу её осуждать, я понимаю, почему отношение так изменилось. Но в какой-то момент это сделалось практически невыносимым. – Что-то всё хуже и хуже… – Ага… Меня потом ещё отправили не просто в другой город, а в другую страну на филиал завода, на котором я тогда работал. Да, платили хорошо, но возможности приезжать домой стало ещё меньше. Но деньги нужны были, особенно на аппарат, на установку, на реабилитацию, поэтому я не смог отказаться. Но, знаешь, я довольно быстро понял, что с таким графиком работы, с такой жизнью, из меня выйдет плохой отец, как бы ужасно это ни звучало, – Пин опёрся на перила локтями и потёр затылок, – ведь что я мог бы дать сыну, если видеться с ним могу всего лишь несколько раз в год и то, лишь на пару дней? И это был тяжелый период, полный отвратительных и ужасных мыслей. – Я даже не знаю, что сказать… – Да а что тут сказать? Ужасная ситуация получилась, такая, что и словами не описать, прям… сказать даже нечего… Ну а потом я собрался переезжать сюда, к вам. Я даже разрешил Рейне, найти себе другого кандидата в мужья, более достойного и ответственного. Всё-таки ребёнку отец нужен, нужен второй родитель, которого он мог бы видеть чаще, чем три раза в год. А я продолжал копить и слать деньги, мы с Рейной переписывались, сохранили приятные отношения. – И чем это кончилось? – Лосяш уловил настроение и сам погрустнел. – Ну знаешь, из писем я узнал, что Рейна не стала искать кого-то мне на замену, даже спустя несколько лет. Это, если честно, даже чуточку приятно. Она также писала, что не держит на меня зла за то, что всё так получилось. Она даже написала что-то вроде: “я всегда чувствовала, что ты порой был слишком увлечен чем-то, кроме меня”. Я этого сам и не замечал. Вот она – бурная молодость, вот до чего она доводит. Пина слишком расстроили эти воспоминания, он даже успел пожалеть о том, что завел этот долгий и не очень приятный разговор. – Друг мой, я и не подозревал… – Никто не подозревал, дорогой Лосяш, – Пин попытался улыбнуться, но улыбка получилась очень вымученной, он больше нахмурился, – это была хрестоматийная история из серии “Как делать не надо”. И я порой задумываюсь над тем, насколько правильно я поступил? Жизнь свою так сложил, да и не только свою? Может стоило вести себя осторожнее? Или не соглашаться на работу в другом городе, в другой стране? Не бросать так свою любимую женщину и собственного ребенка? Сложно это всё… Пин громко вздохнул, потёр переносицу и шёки, часто шмыгая носом. – Может быть зря я этот разговор завёл?.. – неловко начал Лосяш. – Нет-нет, друг мой, совершенно не зря. Это даже полезно было. Мне на самом деле давно нужно было кому-нибудь выговориться, а разговор сам с собой уже сильно надоел, да и разговоры с самим собой – признак начинающегося сумасшествия, – тот снова попытался улыбнуться, но снова не получилось, – так что не зря. Лосяш почувствовал, что разговор зашел в тупик, стало как-то совсем неловко и неудобно. Что можно сказать на такое? Как поддержать? – Пин, дорогой мой, – он положил руку тому на плечо, – могу я как-то тебе помочь? Ты выглядишь сейчас совсем нехорошо… – Ich weiß nicht... Es tut mir leid, es tut mir leid, dass ich kein guter Vater sein konnte. Aber ich liebe meinen Sohn, ich liebe Reina immer noch. Bibi wird morgen früh gehen und ich werde mir wieder Sorgen machen, Fräulein ... Wir werden uns so schnell nicht wiedersehen, ein guter Vater werde ich sowieso nie. (Не знаю... Я сожалею, мне жаль, что я не смог стать хорошим отцом. Но я люблю сына, до сих пор люблю Рейну. Вот Биби уедет завтра утром и я снова буду переживать, скучать... Увидимся мы вновь не скоро, хорошим отцом я все равно не стану уже никогда). Лосяш не всё понял из этих слов, но старался поддержать разговор. – Давай ты попробуешь выговориться ещё, чтобы тебе стало хоть немного легче. Ты, оказывается, столько всего носишь в себе. Сам уже не справляешься, как я вижу. – Да, похоже не справляюсь. Только стоит отойти куда-то, а то я расшумелся что-то. Оба отошли к гаражу, обошли его и сели на наваленные бревна, которые использовались в холода для растопки печки. Новый разговор как-то не ладился, на другие темы было уже бесполезно говорить – всё сводилось к той же наболевшей. – Я вижу, я чувствую, что Биби любит меня, несмотря ни на что. Он с удовольствием приезжает в гости, рассказывает истории из поездок Рейне. Но всё равно! Всё равно я не могу быть его полноценным родителем, быть ему нормальным отцом, уделять внимание каждый день, участвовать в его воспитании! И даже если вдруг я волшебным образом перемещусь сейчас туда, войду в семью, то все равно – столько времени было упущено! Столько всего не сделано и не сказано! Пин начал говорить намного громче, размахивал руками, порой даже переходя на немецкий язык, сам того не замечая. Лосяш не всегда понимал, что говорил его друг, немецкий он знал плохо, но тут и без перевода было понятно, что Пин говорил о том, что его беспокоило и волновало долгое время. – Schande über dich, schreckliche Schande über dich! Es tut mir so leid, dass das passiert ist! Sie müssen mit dem Kopf denken und nicht an anderen Orten… (Стыдно, ужасно стыдно! Мне так жаль, что всё так получилось! Думать нужно головой, а не другими местами…) Голос Пина иногда дрожал, всё чаще он останавливался для того чтобы немного отдышаться и помолчать, будто собирался с мыслями, которые в голове крутились и запутывались клубком. Их было слишком много, они были слишком гадкими, неприятными и отвратительными, сдавливали изнутри горло. Лосяш уловил это состояние, даже слегка поддался ему, ощутив всю боль, плещущуюся в соседней голове. Он резко приобнял Пина, притянул его к себе, крепко сжав руками. Пин не сразу понял, что произошло, даже слегка насторожился, но, почувствовав тепло этого жеста, наконец-то позволил себе чуть-чуть расслабиться и выплеснуть всё, что было в разбушевавшейся душе. Лосяш, наверное, впервые видел своего друга в таком состоянии. По крайней мере он не помнил, когда в последний раз мог наблюдать подобное. А Пин уже не стесняясь плакал, роняя слёзы на прорезиненные штанины комбинезона, пытаясь утереть их, но получалось это плохо. Столько всего накопилось, столько переживаний и боли не было высказано, что сейчас они понеслись лавиной. Он порой замолкал, говорил что-то хрипящим голосом, перейдя на немецкий, Лосяш уже не мог понять, что именно говорил его друг. Хотя, вряд ли там было что-то очень важное, что-то на другую тему, не связанную с болью и проблемой сегодняшнего дня, да и большинства дней. Так они провели где-то полчаса, пока Пин не успокоился. – Ну как вы, друг мой? – осторожно поинтересовался Лосяш, погладив его по спине. – По-полегче. Vielen Dank mein Freund, – Пин даже улыбнулся, вытирая лицо рукавом, – совсем я что-то расклеился. Давно такого не было. Теперь даже как-то неловко перед вами, друг мой, как много я на вас вывалил за раз. – Всё хорошо, – тот даже чуть обрадовался, – я рад, что тебе стало легче. Да и столько всего ты мне доверил… что я просто обязан был тебе хоть как-то помочь! Теперь Пин улыбнулся по-настоящему широко. Улыбаться стало даже проще и приятнее, тем более после такой-то бури. В груди, в душе тоже полегчало. – Думаю, тебе стоит как-то поговорить с Биби об этом, может быть даже Рейне написать письмо. Ну с детем попозже, как подрастет, чтоб он понимал маленько. Наверное… Я не уверен, я не очень силен в таких темах, но… – Нет-нет, я понял твою мысль. Стоит попробовать, точно стоит. – Знаешь, я в жизни много книжек прочитал, это были не только всевозможные учебники и методички, но и куча художественной литературы, даже автобиографии попадалась. И встречались мне истории, похожие на твою, и выводом этих уже взрослых людей – гораздо старше нас с тобой, между прочим – было то, что не стоит жалеть о том, что ты что-то не смог дать своим детям, потому что просто физически никак не мог дать ему всей той любви и заботы, которую хотелось бы дать, а стоит радоваться тому, что у тебя есть ребенок, что ты не одинок. Да и Биби любит тебя, что тоже стоит ценить. – Да уж, в книгах по механике такого не пишут. – Знаешь, если сын тебя любит не смотря ни на что, то это уже хороший знак. Может быть, когда он чуток подрастет, то как-то поменяет свое мнение о тебе, может быть даже в худшую сторону – все мы в какой-то период своей жизни так странно относимся к родителям. Но его отношение к тебе вряд ли сменится на негативное, он будет тебя любить и называть “папой” и сейчас, и в пятнадцать, и в двадцать лет. Ты сделал в свое время всё, что мог. – Что-то в этом есть. – Не сожалей о том, что не смог стать “хорошим отцом”, который бывает в обычных рядовых семьях с обложки журнала. Будь другим хорошим отцом, таким, каким позволяют быть обстоятельства, – Лосяш уверенно похлопал друга по плечу, – главное, чтоб Биби было хорошо. Правильно я говорю? – Правильно, дорогой Лосяш. Ребенку не нужен такой унылый, наматывающий сопли на кулак, отец, каким я был час назад. – Вот именно! Ты всё равно молодец! Не грызи себя почем зря. – Рано утром прибывает паром, но я уже не усну, да и так-то довольно скоро придется вставать собираться, да ещё и заранее, чтоб ничего не забыть, чтоб попрощаться нормально… – Я могу с тобой посидеть, – Лосяш накинул покрывало на плечи Пину, – чтоб тебе не так одиноко было. Да и тоже же нужно будет попрощаться с новым знакомым, а то неприлично как-то получится. – Буду признателен, мой дорогой друг, – тот подсел к другу чуть ближе, чтоб было теплее. – Вот так вот и заходи к тебе в гости вечерами, – Лосяш легко засмеялся после некоторой паузы, – потом будешь сидеть ночью на холодном бревне. – Каждый раз в какие-то приключения вляпываемся, – Пин поддержал его таким же легким смехом, – но хорошо, что ты до утра останешься… Он молчал где-то с минуту. – Ich fürchte, ich werde wieder weinen… – тот снова замолчал на несколько секунд, – когда Биби уедет. – Тогда будем плакать вместе, – Лосяш приобнял его за плечо. Утром, после отплытия парома, так и было.