о тёмных ночах и красивых мальчиках

— Тебя когда-нибудь целовали посреди Петербурга ночью? — Да.

Все знают, что четверокурсник Серёжа Муравьев-Апостол — самый красивый в университете. Все знают, что к этому самому Серёже клеятся все: начиная его одногруппницами и заканчивая зелёными первокурсницами. Но никто не знает: почему Серёжа до сих пор не выбрал ни одну из красавиц? Грёбанный сердцеед! Ещё все знают второкурсника Бестужева-Рюмина. Задиристого, хулиганистого: после драк он постоянно попадает на очередной разговор с психологом — правда это особо не помогает. И дружащего с Кондрашей Рылеевым, милейшим, между прочим, юношей. Как сошлись? Что общего нашли? Никто не понимает, но и не трогает: лезть к Бестужеву себе дороже. А они даже квартиру снимают вместе, наплевав на комнату в общежитии. Легче, спокойнее и без лишней нервотрёпки. И ночами не спать интереснее, обсуждая своих пассий. Миша своему другу искренне завидует: у них там с Трубецким все цветёт и пахнет, и цветы на кухне Рылеева и Бестужева едва ли успевают засохнуть, как появляется новый букет. А ещё этот самый Миша общается с тем самым Муравьёвым-Апостолом. А тот к нему очень уж неровно дышит, в ответ получая только тупые дружеские подъёбы. Короче, амурность всякая проходит мимо Мишеля, и даже драгоценный Кондраша со своими намёками не помогает. Даже сейчас, сидя на своей кровати и рассказывая о своих отношениях с Серёжей Трубецким и всевозможно обыгрывая «Бестужев, блять, в тебя Муравьёв влюблён». А хотелось бы назвать Мишу олухом, коим он и является, и перестать пытаться помочь Серёже. — И как у вас так гладко? — Мишель смеётся над очередным рассказом Рылеева и тихо вздыхает, думая, что хотелось бы также. Наверное. Нет, так-то ему и одному прекрасно, никто его сердце не может потревожить! — Неужели прям так хорошо, что ты все никак заткнуться не можешь?.. Блять… Сергей Муравьев-Апостол хочет добавить вас в друзья. Не много ли это ваш Сергей Муравьев-Апостол хочет? Ладно. Пусть будет, пусть девчонки завидуют, что даже Миша у него в друзьях есть, а их нет. Не хочешь погулять? 01:10 Вау. Час ночи, главный красавчик университета пишет ему, Мише, с предложением погулять. Похоже на самый желанный сон каждой девушки. Бестужев кладёт телефон прямо перед Кондрашей, смотрит удивлённо, будто спрашивая: «Что ответить?» Щёки покрываются румянцем, он забирает потрёпанный хуавей и дрожащими пальцами пытается набрать хоть что-то. Блять, никогда он в такой ситуации не оказывался. Никогда ему не писали красивые мальчики. Особенно, если с этими мальчиками Мишель общается. — Если ты откажешься, я съеду в общагу. Где и во сколько? 01:12 — Согласился я. — Какой умничка, показывай. Мишель пересаживается на край кровати, кладёт телефон на колено, наблюдая за прерывающимся «печатает». Прямо сейчас позовёт? Или договорятся как-нибудь на выходных погулять? Или, увидев неожиданное согласие, тот быстро скинет все на шутку? Интересно даже, хотя последний исход точно чем-то неприятным осядет в неожиданно нежном сердце Бестужева. А Сергей вдруг из сети выходит, чем вызывает разочарованный вздох у Кондратия. — И что это? Грустно даже. И снова «печатает». Рылеев словно оживляется, смотрит заинтересованно, что же он все-таки напишет, что предложит и предложит ли вообще. Неужели личная жизнь его дорогого друга начинает налаживаться? Или, может, он наконец-то понял всё то, что его великолепный друг-недолитератор пытался до него донести? ещё и Серёжа… Нашёл время, чтобы написать. С Трубецким, что ли, снова не спит? Если это тот его надоумил предложить Бестужеву-Рюмину погулять, то кого-то ждёт награда лично от Кондратия. На экране высвечивается новое сообщение. Сейчас, на Дворцовой? 01:16 У-у-у. Сейчас. На Дворцовой. Бестужев думает, насколько глупо будет пойти глубокой ночью гулять с четверокурсником. Наверное, так глупо, что прямо в его стиле. Впрочем, не сказать, что он совсем уж против. Буду через 20 минут? 01:17 Жду :) 01:17 Улыбается, блять. Миша повторяет за смайликом, растягивает губы в глупой улыбке под ойканье друга. Нет, а что? Живут они, слава Богу, на той стороне. В конце концов, и позвал его тот, по кому пол университета сохнет и мокнет одновременно. Да и Миша любит с ним после универа пешком ходить куда-нибудь через пол Питера. И первая пара завтра — физкультура, можно немного поспать. И вообще… Нужно же какое-то разнообразие, правда? Вот, например, ночью выбраться. Бестужев поднимается наконец, думая, что нужно одеться по-человечески и не как в универ. Нет, эта задача невыполнима. Но и рубашка, джинсы и кеды — тоже нормально? И дурацкая разноцветная ветровка, потому что нормальной куртки на такую погоду у него нет. Сойдёт. Не на свидание же он собирается. — Вызови такси, Кондраш, — Миша задумчиво прикусывает губу, пытаясь уложить придурочные волосы, которым, в общем-то, даже специальный гель не помогает. — Только оплату на наличку поставь, если снова подвезти меня за спасибо не хочешь. А вообще, я не против! В него, правда, летит подушка, окончательно разрушая надежды на то, что волосы все-таки станут выглядеть нормально. Но не будь у него таких волос, не был бы он Мишей Бестужевым-Рюминым. Ну, в конце концов, правда же не на свидание он собрался! Только уверенность в этом все больше рассеивается: в ночных прогулках есть что-то… До жути нежное и романтичное. Если это не компания, возвращающаяся с пьянки. Нет, все это, конечно, очень странно. Настолько, что у Миши возникает желание остаться, написать, что вдруг не сможет, напиздеть, но не пойти. Не, нельзя так. Да и Серёжа… Хер его знает, красивый. — Иди, щегол, такси прибыло, — Кондратий улыбается и треплет Мишеля по плечу. — И попробуй домой вернуться, ага? Я переживать буду. — Обязательно, пап.

***

Миша по-девичьи опаздывает. Не на час, конечно, но на десять минут. Слишком долго, видимо, думал над тем, что надеть. Но, блять, Серёжа улыбается и протягивает руку, помогая выйти из такси, и Мише кажется, что одет он в розовое пышное платье, а не красно-жёлто-оранжевую ветровку и чёрные джинсы и кеды. Разве парням нужна помощь от друга, чтобы выйти из машины? Но и Бестужев сам вкладывает вспотевшую в момент ладошку в чужую, сухую и крепкую, и разрешает это сделать. Начинается все кардинально неправильно. Серёжа улыбается слишком уж нежно и слащаво, и Миша прямо краснеет, поджимает губы и отворачивается. Кошмар, согласился же на свою голову погулять. — Я же не девчонка, чтобы со мной так… Ну, — Бестужев размахивает руками, словно так станет понятнее. — Ну? Обходиться? — Мишель кивает, и Муравьев-Апостол продолжает. — С чего ты взял, что делают так только с девушками? Почему я не могу подать руку прекрасному юноше? Или цветы подарить? — Только… Блять, нет, Серый. Не смешно. Перед глазами появляется букет нежных ромашек. Любимых, между прочим, цветов Миши. Только Серёжа об этом не знает, и нужно бы отстоять своё имеющееся мальчишество. Ну что это такое?! Цветы! Бестужеву! Немыслимо. Он смотрит то на букет, то на Муравьева-Апостола. Хочется выбрать звонок другу и идти узнавать, что ему с этими, блять, цветами делать. Нет, определённо взять и поблагодарить, да? Да. Но не по-мужски это! Что это… Такое? Почему цветы? Разве это свидание? Отвечать на это «да» так сильно не хочется, что Миша тихо скулит. — Спасибо?.. — Бестужев берет аккуратный букет, смущённо улыбается, опустив голову и словно пытаясь стать меньше. — Я… Ну… — Никогда не был в такой ситуации? — Ты очень понятливый, да. Но… Спасибо. Мне нравятся ромашки. Привычная напыщенность не успевает даже показаться, как такой Серёжа её подавляет и… И всё, и Миша поплыл, как лёд при первой оттепели. Он даже краснеет, и не может это все не настораживать. Слишком быстро, слишком… Мишель вдруг совсем не готов принять это, пускай и где-то внутри настолько приятно, что это «не готов принять» кажется слишком никчёмным. — Почему ты меня позвал гулять ночью? Неужели домашки мало? Или послепарных прогулок? — Миша поднимает взгляд на Серёжу, все так же прижимая букет к груди. Идёт медленно, так близко к Муравьеву-Апостолу, что их плечи едва соприкасаются, и ткань ветровки шуршит о рукав строгого пальто. Их пара (в смысле два человека, идущие рядом!) со стороны явно выглядит комично. Сергей, в полуботинках, брюках, пальто, с уложенными волосами. Он держится так естественно, будто пригласить ночью кого-то (а именно — друга) гулять — самое обыденное дело. И рядом Миша, одетый, как подросток — снизу чёрный, сверху палитра, — с растрёпанными волосами, синяком на скуле и лихорадочно краснеющими щеками и ушами, чего, слава Богу, в ночи не видно. — Почему нет? Ты… Ну, начнём с того, что ты красивый, — Мишель мотает головой, а Серёжа на это только тихо смеётся. — Нет, ты на самом деле очень красивый, Миш. Правда. Потом… Мы хорошо общаемся с тобой… — Разве самые красивые мальчики университета зовут из-за этого гулять своих друзей? В час ночи, попрошу заметить. Мне казалось, у самых красивых мальчиков должны быть самые красивые девочки рядом в это время, а не лохи. — Ты считаешь меня самым красивым мальчиком? — Серёжа усмехается, ловит чужой насмешливый взгляд. — Миш, ты странный. — Не притворяйся идиотом, тебя таким считает весь университет, и ты не можешь этого не знать, — Бестужев хмыкает, пинает камушек на тротуаре. Не то, что бы Миша искренне в этом вопросе был заинтересован, чтобы так мучить им Серёжу. Но завести после такого смущения разговор о чём-то отвлечённом очень и очень сложно. — Так почему? — Нравишься ты мне. Достаточно веская причина? — Херню несёшь, мы же друзья! Какое «нравлюсь тебе», Серёж? Мишель хмурится и смотрит куда-то вдаль. Нравится… Глупости. Вот то, что сердце рядом с этим вашим Серёжей начинает заходиться — правда. Прошло сколько? Минут десять? А Миша уже поплыл, как девчонка. Интересная ситуация, он бы даже сказал, что пиздецкая. После года дружбы-то. Неужели ночь так действует? И совсем незаметно, как они вдруг оказываются на набережной, как он вдруг шагает по парапету, а Муравьев-Апостол держит его за руку, чтобы не свалился. Миша смеётся с его шуток, задаёт миллиард вопросов обо всем, а тот с удовольствием отвечает. И спрашивает в ответ. Серёже с Мишей легко, будто они знакомы всю жизнь, а не два года, один из которых Бестужев Серёжу материл и жестоко подшучивал над ним. Мише… Немного сложнее, потому что вопрос «как общаться с людьми, чтобы они не считали тебя лохом?» был и остаётся вечным. Но и ему с Муравьевым-Апостолом очень хорошо. И так правильно шагать по скользкому парапету, так крепко держась за руку, и так правильно сжимать в ладони красивейшие цветы. Ранее такие чуждые. — Серёжа! Ты невыносимый, ты знаешь? — Конечно. Именно поэтому можешь даже не сопротивляться. И в следующую секунду Бестужев-Рюмин оказывается в сильных руках. Сергей надёжно держит его под бёдрами, кружит и довольно улыбается. Миша очень уж хорошенький. Милый такой, смущённый, но довольный-довольный. Прямо хочется клюнуть губами в кончик прямого носа. Или в щёчку. Или… В губы. Вдруг университетское бедствие оказывается нежнейшим одуванчиком. И хочется отдать своё сердце прямо этому чуду в руки, совершенно не опасаясь, что разобьёт. А Миша смеётся и льнёт к Серёже ближе, крепко держась руками за шею и ногами за талию. Боже, как же все это… Странно. Непривычно. Необычно. И отвратительно хорошо, блять. Бестужеву кажется, что никто и никогда таких чувств у него не вызывал, даже самые красивые девушки в школе и университете. Боги, Миша никогда не чувствовал себя так глупо влюблённым. И самое странное, самое удивительное то, что… Что никогда раньше он такого не ощущал. Не осознавал, видимо, привыкнув, что с Муравьёвым-Апостолом они друзья. Но друг к другу неожиданно тянет. Так сильно, так неправильно и противно. Так, что Мишель, похоже, задерживает дыхание. Не дышит, даже когда их носы сталкиваются, когда Серёжа осторожно потирается кончиком своего о Мишин. И только рвано вздыхает, когда его губы, мягкие, сухие и ужасно сладкие, касаются собственных. Блять. Сейчас он коньки откинет, и… И всё, в общем. Однако он не отстраняется, целует, прикусывает осторожно и почти нежно нижнюю губу Серёжи, прижимается ближе. — Пиздец… — Завали, Миш, — Серёжа прикусывает кончик прямого носа и снова его целует, даже не думая, что он вдруг может отказать. Не откажет, потому что уже согласился. Вот минуту назад, ответив на тот первый поцелуй. Бестужев жмётся ещё ближе, роется свободной рукой в уложенных волосах и хмурится, боясь почти, что всё это… Не по-настоящему. Он спускается с чужих рук, смотрит в кажущиеся чёрными в ночи глаза. Красивые, самые красивые в мире. Нет, он, Мишель Бестужев-Рюмин, точно глубоко влюблён в своего друга. Это глупо отрицать после двух сладких, приторных поцелуев. Миша тихо усмехается и клюёт Серёжу в щёку. Так, просто… Подтверждая всё случившееся. — Не знал, что ты целуешься с друзьями, — О да, Серёжа, как оригинально. — Неплохо целуешься, между прочим. — Серёжа, Серёж… Я тебя люблю?.. — Ты у меня спрашиваешь? Спроси там, — Он тычет пальцем в грудь Бестужева и улыбается мягко, в ответ словно целуя в покрасневшую щёчку. — А я тебя люблю. Мишель задумывается, опустив голову. Всё ещё трудновато признать, что тот, кого он теперь уже по-дружески подкалывает, станет вдруг чем-то большим… Невозможно. Но… Осознать нужно это вот сейчас. И ответить. Не говорить же «ой, прости, а я тебя нет», звучит комично даже для Миши. — Я тебя тоже люблю. Точно-точно.