The thirst for freedom is your enemy/Жажда свободы твой враг

The thirst for freedom is your enemy/Жажда свободы твой враг И вот ты снова забываешь как дышать. Кровь циркулирует по венам, разливается обжигающая теплота, а твое тело перехвачено очередным приступом тревоги. Жуткой тревоги, что день за днем поглощает тебя, а ты не в силах что-либо сделать. Это не твое тело, не твои эмоции, не твой ДНК, ты ощущаешь себя не собой. С самого твоего рождения ты был только физической силой, ты буквально был рожден для того, чтобы приносить в этот мир что-то «хорошее», но на самом деле лишь для сражений, моральных и физических страданий. Тебе не хватает такого нужного для жизни кислорода, но день за днем ты вопрошаешь самому себе: «А можно ли это назвать жизнью?». На самом деле — нет.  И хватило лишь пары дней для того, чтобы это разом закончилось. Подумать бы только, сейчас есть только вы вдвоем, холодный ветер бьет вам в лица, охлаждает и отрезвляет разум, а перед вами мрачная небесная гладь и потемневшая вечерняя вода. Набережная как никогда красива в это время суток. У тебя за спиной рюкзак, в котором почти ничего нет, и куча воспоминаний. И ведь это все очень правильно, нет и мысли о том, что вы делаете что-то не так. Телефон разрывается от звонков, но ты просто включил беззвучный режим, и тебя не то, чтобы это беспокоит.  Спокойный взгляд метается от воды к небу, от неба к его алым глазам. Ты тонешь скорее не от того, что сделал, а от того, как эти глаза смотрят на тебя. Ты думаешь: «Я бы тонул вечно в этих глубоких сапфирах, ведь они единственное моё спасение», но это лишь утешение. Твой взгляд падает себе под ноги, и останься лишь спокойствие, тихий шум воды, ветра, голоса людей. Ты позволяешь себе прикрыть глаза, ведь на часах уже не десять.  — Ты что-то приуныл. Что, адреналин спал и ты наконец-то понял, что сделал? — Его необычно тихий голос пронзает стальным клинком. Хочется осушать его вечно. — Но только подумай, какая это свобода. Я даже думать боюсь, чего ты натерпелся за эти годы, но это закончилось, поверь мне.  — Все они говорили, что это закончилось. Давали ложные надежды, а я ведь верил. Грезил о свободе, но только подумать, именно эта жажды свободы стала моим врагом. Я хотел этого всю свою жизнь, но почему я не рад? — Кажется, его голос дрожит, срывается на шепот. А глаза болезненно дергаются, будто он сейчас заплачет. И верно, глазницы начинают блестеть, и первые соленые слезы катятся по его щекам. И они и вправду первые за несколько лет. Лицом он почти падает в изгиб рук, сдается. — Я каждый день молился лишь одному Богу, хоть бы меня избавили от этого кошмара, но мне никто не помог. Я часами думал лишь об этом, я-я наизусть знаю эти молитвы, но все было счетно. Черт возьми!! Это бесполезная вещь!! — Он срывается на крик, а металлический крестик, весящий на его шее со звуком срывается. Острые края креста впиваются в ладонь, по запястью течет струя крови, но ему не больно. Единственная его вера в хорошее погасла, оставляя после себя кровавое пятно, обглоданный труп из надежд и его разбитое сердце. Ненужная своему хозяину вещь одним рывком оказывается где-то очень рядом с краем платформы, едва на падая в воду. Глядя на это, его разноцветные глаза снова закрываются, а он не стыдится своих громких всхлипов. Когда-то это должно было произойти.  Картина похожа на домашнюю поножовщину, а антуража придает окровавленный крестик и такая же алая рука. В груди интенсивнее обычного бьется сердце, почти танцует прощальный танец, вот-вот выпрыгнет из груди. Ещё один близкий ему человек сдается, опускает руки, или просто дает себе передышку, ведь он столько лет задыхался в четырех стенах, кормленный лживыми словечками. Его плечи в миг опускаются, он вновь негромко всхлипывает, но голову не поднимает. Неизвестно сколько времени прошло, может полчаса, час, или вовсе два, он потерял счет времени, а наручные часы остановились для него ещё днем.  Обладатель алых как кровь глаз повернул голову в стороны недавней картины, и неловко замер, шире раскрывая глаза. Он смотрел на его мутный взгляд, слегка опухшее лицо, раскрасневшиеся щеки и глаза, алые губы, медленно спускающиеся по щекам остатки слез. Он кутался в теплую толстовку за замке, превышавшую по размерам его самого в два раза точно, она была цвета графита, так хорошо шла в сочетании с его необычными глазами и волосами, казалась на их фоне такой обычной.  Его хотелось обнять, согреть. Подарить ему все то, чтобы забыли за прошлые десять лет. Но больше всего его хотелось поцеловать, прямо в его пухлые алые губы, успокоить своим близким присутствием. Он нервно сжимал в своих руках черный рюкзак с нелепой нашивкой HelloKitty, смотрел почти в никуда, но дышал ровно, будто часовой истерики как не было. Застывшая кровь на его руке пугала, и думалось ему, что рана нанесенная металлической реликвией жутко болела. Он знал, что в его рюкзаке есть все, чтобы обработать, но не желал говорить. Что-то ему мешало, что-то говорило нет, но это было необходимо. И ведь когда-нибудь придется новь выходить из зоны комфорта.  — Болит? — Он неловко склонил голову в его сторону, привлекая внимание. Медленно повернувший в его сторону голову парень сначала не особо понял его вопроса. — Я о твоей руке. Ну, знаешь, я думаю это не из приятных чувств. Я бы мог помочь тебе обработать, не знаешь какую заразу подцепишь. — Его голос был хриплый и уставший, а сам он выглядел не лучше. Измотанный и морально разбитый он сумел лишь вглядываться в его гетерохромные глаза. Искал что-то теплое, и вправду нашел.  — Я успел забыть про это. — Тут стоило бы усмехнуться, посмеяться, но не было сил. Только слабая улыбка, совсем вялая и безжизненная сразила его лицо. — Я был бы очень тебе благодарен, если ты это сделаешь. — Он аккуратно разжал кулак, тут же болезненно рыча и прикрывая глаза.  Было так же морально больно, когда он промачивал ранение перекисью, старясь не смотреть на его лицо, но здорово представлять как он зажимает себе рот рукой, лишь бы не издать этих позорных стонов. Это вообще больная тема только потому, что за каждый такой изданный стон во время тренировки, он наказывался ещё одной партией синяков, объясняя это все тем, что «если можешь подавать голос, значит ещё слаб», а значит стоит крепче зажимать себе рот, подавляя все эмоции и чувства.  Последняя ватка была выброшена, а удачно отработанное и заклеенное ранение оставлено в покое. Благая тишина не била по ушам, успокаивала и дарила чувство безопасности.  — И куда мы дальше? Я не думаю, что пропадая на ночь, ты так запросто вернешься домой.  — Пусть он объявит меня в розыск, пусть я лишусь его наследия, пусть он хоть рвет на себе волосы за то, что его единственный удачный эксперимент сбежал, я не вернусь обратно. Вернуться обратно - значит подставить сестру, брата, и себя под удар. Возможно он посчитает это за мщение за мать, но это не так. Только он один виноват в случившемся, и пусть я прекрасно знаю, что он не понесет никакого наказания, он будет гореть в Аду. — Его гетерохромные глаза не по-доброму блеснули, а левый глаз налился огнем, опасно сверкая. Его тихая речь пугала, но заставляла думать лишь о том, какой же на самом деле тиран, герой номер Один, и как же все ошибаются, называя его Героем. Он не достоин звания человека, пусть его и именуют кем-то важным.  — Таких редкостных ублюдков ещё поискать нужно.  — А зачем искать, он у меня дома. Но по-правде, я больше не могу называть это место домом. Скорее, место моего личного Ада. И как же я надеюсь, что это закончилось. — Тихий шепот доносился из его уст, но он все слышал, каждую букву и паузу. — Пообещай мне, Кацуки, что это все закончилось, хорошо? — Бакуго не мог оторваться от этих прекрасных глаз, всматриваясь в каждый миллиметр, каждый уголок этого лица. Рука сама по-себе накрыла его влажную щеку, отлаживая пальцами приятную кожу.  — Я обещаю, Шото. И это не лживые общения, которые ты слышал, я правда хочу тебе помочь. Ты разрешишь мне это сделать? — Его взгляд был полон уверенности, а цвет глаз больше не напоминал алую кровь, а скорее яркие хризантемы. Его губы накрыли чужие, а оба потерялись в нежном поцелуе. Это то, чем все закончилось, и то, когда началось что-то другое, но уже не болезненно приятное, а просто очень приятное.  ***