Желание больных душой

Панталоне давно наблюдал за ним. С самого первого дня, как только молодой врач с хитрой ухмылкой на тонких губах переступил порог его кабинета - остатки морали канули в небытие. Густой запах медицинской стали, пронзающий взгляд и натренированные руки, что всегда по локоть в крови. В чужой крови. Даже такому старому волку, как директор банка было сложно устоять перед ним. По началу их общение ограничивалось лишь легкой дежурной улыбкой, но потом... После такого долгого срока работы, директор полностью изучил своего подчиненного вдоль и поперек, во всех смыслах. Эти карие глаза зажглись адским пламенем каждый вечер, когда Панталоне входил в кабинет, а гибкое и стройное тело весьма недвусмысленно прижималось ко всему, что только можно. Изгиб талии, плавные движения бедрами, легкий прогиб в спине - и все ради одного единственного касания руки хозяина. Не простого, а того, от которого тело пробивала болезненная судорога, отдаваясь теплом по всей юношеской плоти. День Дотторе подходил к концу. Измазанный кровью и пропахший медицинским спиртом, он удовлетворенно раскладывал остатки пациента по секциям огромного, в две стены холодильника. Звук капающих со стола капелек был настолько методичным и чарующим, что доктор даже не услышал, как в проеме двери оказался директор. Он разительно выделялся своей чистотой, на фоне красно-коричневых пятен, которые словно жуткие цветы обросли все стены палаты. В нос ударил трупный запах, но мужчина даже не поморщился. Неужели что-то вроде тонкого следа от чьей-то бездарной смерти может остановить его? - У Вас новый одеколон? Голос Дотторе был подобен мёду: такой же тягучий, сладкий и ленивый. - Так быстро учуял? - спросил Панталоне, на лице которого начинала проступать звериная ухмылка. О, сколько труда ему стоило не сделать этого прямо сейчас. - Ну, я же хороший пёс, хозяин? - медленно поворачиваясь, он томно поднял глаза на своего босса. Расстояние между ними было минимальным, воздух сгустился настолько, что его можно было резать ножом. - Ах, я такой грязный, а вы так чисты, - проговорив это до чертиков томным голосом, он мягко задел бедром Панталоне и подошел к столу. Плавные движения, завлекающий взгляд и в завершении всего - сладострастный вздох и потягивание. Было видно, как под влажным от крови халатом перекатываются тугие мышцы. Директор сорвался. Резкое движение руки, захват за волосы и разворот к себе. - Опасно стоять ко мне спиной, Дотторе, - прорычал мужчина, со звериным оскалом. - Но зато как интересно, - хрипло выдохнул парень. Повсюду кровь, мутные от волнения глаза, сбитое дыхание и полное подчинение - идеальный момент, что бы выпустить свою животную сущность наружу, не так ли? Зажатый словно в тисках между возбужденным телом господина и металлическим столом, парень давно уже перестал чувствовать спину. Все так же выгнутый назад и сдерживаемый крепкой хваткой, он мог лишь делать короткие глотки воздуха между слияниями губ. Поцелуи, грубые и властные, лишенные всякого намека на нежность. В какой-то мере даже жестокие. Неожиданно брюнет замер, глядя прямо в рубиновые озера глаз. Тяжелое дыхание с хрипотцой, словно у большого разъяренного зверя. Дотторе невольно сглотнул. Таким он его еще не видел. Возможно он успел бы что-то сказать, но Панталоне этого не позволил. И не собирался. Рывком он впечатал молодое тело в металлическую столешницу, прямо в кровавые лужи и навис сверху. Проведя кончиком языка по столь желанным губам, директор без лишних церемоний впился в них, легко прокусывая до крови. Снова отстранившись, он с явным удовольствием посмотрел на брусничные капельки, которые словно дорогие бусы украшали бледные уста. Дотторе всегда испытывал необъяснимую тягу к крови, причем с самого детства. Её вид будоражил и без того воспаленное сознание, заставляя тело радостно дрожать. И сейчас, когда нависший над ним брюнет насквозь прокусил свою же губу и капал карминовой жидкостью на его лицо, парень был на грани взрыва. Эйфорическая мясорубка напрочь перемолола все его понятия о гранях дозволенного и... Он отдался. Своим инстинктам. Своей сущности. И тому, кто навсегда останется его хозяином. Стены, отделяющие рабочую комнату Дотторе от всего остального мира не пропускали ни единого звука. Оно и к лучшему: зачем кому-то слышать как хлюпает кровь и с противным звуком падают на пол отрезанные пальцы? Или как быстро рвется одежда и медленно слетают с катушек от возбуждения две человекоподобные твари? Кому это нужно? Панталоне был безжалостен. Сейчас в нем сложно было узнать того безупречного директора банка, за которым всегда следует толпа воздыхательниц. О, эти незрелые безмозглые девицы, что вечно ждут принца на белом коне! Ни одна из них никогда не сравнится с этим ублюдком Дотторе. Ни у одной из них так не будут гореть глаза от тяжелых пощечин. Ни одна из них не будет так стонать, получая все новые и новые укусы. - Мазохистская шлюха, - прорычал брюнет, оставляя очередной кровоподтек на трепещущем теле. Дотторе мог лишь постанывать и тереться своим междуножьем о набухающий член господина. Он извивался под могучим телом словно портовая блудница, требуя более жестоких "наказаний" за свое поведение. Он слышал, как под острыми клыками рвется его кожа, как лопаются маленькие сосудики и как кровь по маленьким каплям покидает его тело. Каждый импульс боли отдавался в голове вспышкой счастья, мешая думать. Красноглазому так нравилось елозить бедрами под твердым, выпирающим из брюк хозяина бугорком. С одной стороны - ледяная столешница и пропитанный насквозь сукровицей халат, с другой - пылающее тело и взгляд, ломающий изнутри. И никаких прелюдий. Лишь злые укусы, резкие рывки за волосы и нежно-фиолетовые синяки на тех местах, где шершавые пальцы продавливали кожу. Панталоне этого не хватало. Его животное нутро требовало больше. Гораздо больше. Его ловкие пальцы легко справились с пряжкой чужого ремня, и так же легко затянули этот ремень на шее. Дотторе вздрогнул, когда брюки вместе с белыми боксерами слетели с него со скоростью света и его задница больно ударилась о железную поверхность, попутно измазываясь в крови. Еще сильнее его дернуло, когда широкая ладонь сжала его возбужденную плоть, выбивая стон. Доктор от нежданности такого попытался сжать ноги, за что тут же получил жесткий шлепок по бедру. Их взгляды встретились. Властный взгляд брюнета, требующий беспрекословного повиновения выбил из парня еще один сладостный стон. Ему так давно хотелось это почувствовать. С первого дня встречи, и каждый чертов день, он лелеял и держал в себе это желание, каждый раз смущаясь словно восьмикласница от любого, даже самого взгляда в свою сторону. И сейчас, когда горячая рука до слез сжимала его член, а края колец Панталоне расцарапывали нежную кожу до кровавых полос - он ликовал и захлебывался в своих же чувствах. Брюнет, видел как счастливо и прерывисто дышит его подопечный, как извивается в сладостных муках и болезненных конвульсиях. Может где-то в глубине омута его души промелькнула частичка светлых чувств, но основное сознание этого не заметило. Криво ухмыльнувшись мужчина с силой дернул за свободный край ремня, заставляя парня сесть. От резкого изменения положения тела у светловолосого потемнело в глазах и голова безвольно упала на бок. Взяв пальцами парнишку за точеный подбородок он выровнял положение головы, а после со всей силы влепил тяжелую оплеуху. От этого голова мотнулась в сторону, а по телу прошла волна мурашек, приводя каждую мышцу в напряжение. - Какой же ты жалкий, - гортанно прорычал директор, вновь притягивая к себе лицо с красным следом от его же руки. И снова эти больные поцелуи, перекрывающие кислород, не дающие думать нормально. Чем ниже спускались губы брюнета, тем сильнее вздрагивал юноша, шипя от возбуждающей боли. Его кожа была словно сад усеяна алыми цветами кровоподтеков. Панталоне уже давно переместил левую руку на затылок парня, бесцеремонно сжав белые локоны и заставив красноглазого откинуть голову назад. Прокусывая в очередной раз ключицу, он довольно грубо ласкал соски Дотторе, каждым движением выбивая полустон. Он то оттягивал их, то вдавливал обратно в крепкую грудь, царапая острым краем ногтя, каждый раз сжимая розовые бусинки до онемения. - А знаешь, что будет дальше?, - хищно оскалился он, любуясь проделанной работой. Дотторе едва ли успел ответить что-то пошлое, как сильная рука развернула его лицом в стол. По инерции за ним вывернулась и тело, ударяясь пахом о самый край и плюхаясь в вонючую лужу. Прижатый, словно провинившийся звереныш, он попробовал привстать на локтях, за что позже и поплатился: быстрый подъем белокурой головы вверх и такой же быстрый спуск на железную поверхность. Прикусив во время удара язык он тихо заскулил, прогибаясь в спине. - Лежи смирно, тварь, - прошипел почти на самое ухо Панталоне, оттягивая многострадальную шевелюру назад. Его голос изменился, стал более хриплым и глубоким, а в глазах появился дикий огонек. Дотторе, такой беспомощный, красный от ударов и скулящий не то от боли, не то от возбуждения нравился ему больше. Мутная жидкость и грязный халат сильно контрастировали с красивой кожей доктора , облепляя тугие мышцы и стройные бедра. Одним движением директор откинул ненавистную ткань, и ногтями прошелся по всей спине юноши до самого крестца, оставляя расцветать красные полосы. Сжав упругую влажную ягодицу подчиненного в своей руке, он наотмашь ударил по ней. Стон отразился от стен комнаты, заставляя широкую ладонь все чаще и чаще оставлять алые следы на коже. Выгибаясь от каждого удара, юноша ударялся своим достоинством о край стола, получая очередную глухую боль и потемнение в глазах. Боль, такая сладкая и тягучая, пахнущая кровью и сладкой гнилью. Достаточно, чтобы кончить от самого понимания ситуации, и своего положения. Но резкая боль в районе промежности заставила вздрогнуть всем телом и глубоко вдохнуть. Никакой прелюдии и смазки: три пальца глубоко внутри выгибают молодое тело, наполняя кровь колючими пузырьками. Резкие движения нещадно царапающие горячее нутро ногтями выбивают новые и новые стоны. Если бы Дотторе мог связано говорить, мы бы услышали много интересных слов, но увы, его мутнеющий рассудок выдавал лишь несвязные хриплые звуки , которые обесчеловечивали некогда мелодичный голос. Что ж, игры пальцами надолго не затянутся, ведь красноглазый не единственный, чей разум и здравый смысл потерпели поражение в битве с безумным желанием получить как можно дольше. Лишенный всякого желания проявлять сострадание к объекту своих грязных мыслей, Панталоне входил на полную длину, наплевав на недостаточное количество смазки. Его движение заставляли Дотторе вновь и вновь извиваться на холодном столе, выгибаясь до хруста позвоночника. Тугое колечко мышц пульсировало и от спазмов сжимала чужую плоть еще кепрече, что впрочем только добавляло острых ощущений. Его тело охотно откликалось на прикосновения длинных пальцев, которыми банкир повторно надавливал на укусы и ссадины, заставляя нервные окончания отдавать в мозг маленькими вспышками. Стоны перемешивались с хрипом, тяжелым дыханием и шептанием несусветной дребедени, рождавшейся в помутневшем рассудке, и создавали свою особую мелодию, ласкавшуюю звериные желания Панталоне. Попытка обвить худощавыми ногами мужское тело была прервана тяжелым шлепком, оставившим красную россыпь лопнувших под кожей капилляров. Выйдя из истекающего влагой тела, банкир был одаренно обиженным тоном и (о боже!) взглядом. Хитро ухмыльнувшись, он одной рукой обхватил стройные лодыжки юноши и задрал сии ноги так, что колени доктора замаячили у него же перед носом. Боль от резко растянутых сухожилий заставила красноглазого жалобно промычать, но вскоре мычание сменилось тяжелыми стонами от грубых и глубоких толчков, попадавших прямо по простате. Панталоне завороженно смотрел, как его член входит в тугое розовое нутро, покрытое кровоточащими микроразрывами, как разводами течет смазка на покрасневшие ягодицы. Толчки становились всё грубее и резче, заставляя тело подчиненного сладостно дрожать и хотеть еще. Голос врача срывался и хрип, за неудачные попытки сдержать стон ему прилетали болезненные пощёчины, оставляющие на коже горящие огнем следы. По измазанным кровью щекам текли жемчужные ручьи, мешая думать и сдерживаться. Для Панталоне не было лучшего искусства чем это. Сейчас перед ним ломался от контрастов ощущений и эмоций настоящий Дотторе. В какой-то момент ему показалось, что он слышит звон разбивающийся в дребезги души. Двигаясь не так быстро, хозяин за плечи притянул к себе все еще напряженное тело , и запустив руку в волосы откинул горячую голову назад. - П-Панталоне...,- в полуплаче шепчет Дотторе, хрипя от недостатка кислорода. Некогда идеальные локоны измазались сукровицей и прилипли на влажный от пота лоб. Руки, дрожащие и мокрые с горем пополам обвились вокруг шеи мужчины и впились в воротник рубахи. Если бы не собственное желание Панталоне кончить, он бы и продолжил мучить парня. Да вот только и он сам уже был выплавлен изнутри, а в голове гудела и мягко пульсировала боль. Склоняясь к измученному лицу доктора, мужчина влавственно целует его и прижимает к себе, ставшее таким хрупким тело. Болезненное сжатие и горячая жидкость изливается внутрь, стекая между ягодиц, смешиваясь с кровью и смазкой. Подняв усталый взгляд, Панталоне смотрит на едва живое тело, которое каким-то чудом все еще держится за его воротник. Грудь юноши тяжело вздымается, пытаясь глотать густой воздух, пахнущий тем от чего не отмыться никогда. Да и нужно ли? Белокурая голова медленно возвращается в прежнее положение и встречается с взглядом хозяина, выражающим то, о чем Дотторе никогда не задумывался. Хриплое дыхание прерывается поцелуем, совершенно отличным от всех других. Мягкий, нежный, зализывающий раны не только тела, но и того, о наличии чего доктор не задумывался. Души. И Панталоне уйдет не сказав ничего, оставив душный зал и молодого парня на железном столе. А Дотторе будет рыдать, роняя горячие капли на белую рубашку, и тихо улыбаясь своим больным, но таким живым мыслям.