Сиреневые сумерки

Майское солнце золотило стены, ласково гладило длинные смуглые обнаженные женские ноги, играло в непослушных шоколадных волнах кудрей, освобожденных наконец от заколки. Раскинувшаяся на диване Гермиона совсем недавно сбросила каблуки и теперь с наслаждением ощущала, как расходится застоявшаяся в венах кровь, а легкие полноценно раскрываются, освобожденные от тугой резинки бюстгальтера. Казалось, вся ее нежная кожа свободно дышала в легком льняном домашнем сарафане и без слоя косметики. Рабочие вопросы отошли на второй план. Вся эта паутина необходимых дел казалась ничтожной и фантомной под натиском окружающей бытовой магии, невероятно успокаивающей после напряженной атмосферы Министерства, которое последнее время напоминало уставшей девушке растревоженный улей, где постоянно сновали туда-сюда, ни на минуту не останавливаясь, суетливые пчелы. «Обитель трудоголиков», – так называл Министерство неутомимый Джордж во время встреч друзей, поглядывая на Гермиону со смесью сочувствия и уважения. Гермиона всегда любила трудиться, выполнять поручения, быть лучшей по всем возможным критериям. Однако, если в детстве и подростковом возрасте она могла неутомимо штудировать книжки, упражняться в заклинаниях, предпочитая учебу прогулкам и развлечениям, то став взрослой, стала особенно ценить мгновения покоя и не отказываться от них. Невозможно быть все время для всех полезной и обязательной. Ей казалось, что именно в покое, даже в самых незначительных остановках на жизненном пути, вкус к жизни чувствовался более ярко, чем во время изматывающей погони за очередной целью. Эх, покой… Невероятная роскошь для современного волшебника… Гермиона вбирала в сознание и каждую клеточку тела наивный солнечный свет, беспечный свист веселых птичек в саду, загадочный древесный узор на стенах, и даже мягкость родного и привычного персикового дивана. И отдыхала. Воистину в эти мгновения для нее не было ничего слаще этого пятничного майского вечера! В то же время, отдыхая девушка ждала. Ждала, и ее тихое потаенное ожидание выдавало только периодическое замирание: она прислушивалась к самым незначительным окружающим звукам, на которые обычно никто не обращает внимания: посвистыванию ветра в щелях, тихому постукиванию о стекло веток растущей возле окна яблони, время от времени раздающемся неподалеку веселым крикам играющих соседских детей. Гермиона пыталась расслышать в этой музыке тишины слабо уловимые признаки приближения нежного друга, по которому она скучала в офисе, даже будучи заваленной самыми интересными поручениями. Для которого она разыскивала и привозила из командировок необычные сладости. Ради которого она титаническими усилиями воли обуздывала свою природную вспыльчивость и сдерживала неудержимый критицизм. Вот наконец звякнул ключ, пропела неразборчивую скрипучую песенку замочная скважина, стукнула дверь и по коридору раздались родные, широкие, слегка шаркающие шаги. Радостно вздрогнув, Гермиона тут же ловко свернулась на диване и притворилась спящей, как маленькая озорная девочка. Ей было любопытно понаблюдать за тем, что он будет делать, и с закрытыми глазами по слуху и по еле ощутимой вибрации теплого искрящегося воздуха угадывать каждое его движение. Шорох. Видимо, он снял куртку. Гермиона даже с зажмуренными глазами отчетливо представляла себе эту вельветовую коричневую курточку с круглыми золотистыми пуговицами, в которой любимый в последний раз приходил на давно запланированную встречу с Гарри: – Ты прямо светишься… – сделал ему тогда комплимент в привычной слегка смущенной манере друг и одарил Гермиону понимающим и благодарным взглядом. Рон, действительно, с недавнего времени стал похож на олицетворение майского солнца, которое в этот самый миг затапливало комнату нежным прощальным вечерним светом. В душе этого человека бывали разные чувства, естественно, том числе мрачные и темные, как у любого человека: обида, непонимание, зависть. Особенно это было заметно во времена совместных испытаний. Однако теперь невыразимый внутренний свет сквозил в каждом его поступке, движении и улыбке, согревал каждого, кто оказывался рядом, и перекрывал все его слабости характера, большие и маленькие. Гермиона и не знала, как может преобразить человека любовь. Вот он заметил ее. Немного постоял, прислонившись к дверному косяку и молча наблюдая. Его невидимая улыбка скользнула по обнаженной коже девушки, словно прикосновение лебединого пера, и вызвала волну приятных мурашек, промчавшихся от кожи головы вдоль позвоночника. После нескольких секунд созерцания, Рон еле слышно усмехнулся и двинулся к свернувшейся на диване девушке. Чистые половицы слабо поскрипывали под его мощными ботинками. Температура воздуха в комнате словно начала необъяснимо повышаться по мере приближения парня. Он трепетно склонился над ней, упершись коленками в персиковую обивку. Еле ощутимо повеяло медово-ореховым ароматом, который был присущ только ему одному. Теплое дыхание скользнуло по щеке кудрявой шалуньи: – Спишь… Короткое словечко прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос. Длинные веснушчатые пальцы скользнули по нежной уставшей от каблуков правой стопе от розовых ногтевых пластин, по слегка покрасневшим от узких туфель пальчикам, вдоль тонких косточек до самого голеностопного сустава. Гермиона затрепетала от удовольствия и заулыбалась, не открывая глаз: – Ага… – торжественно и одновременно вкрадчиво заключил парень Его пальцы шаловливо скользнули по поверхности пятки. Это действие было уже с претензией на щекотку, которую Гермиона побаивалась. Девушка весело завозилась, пытаясь вырвать ступню из веснушчатой западни, и недовольно замычала, делая вид, что прикосновения любимого разбудили ее. Однако Рона было не так-то легко провести: – Переигрываешь, бельчонок. Я знал, что ты не спишь… – ласково проговорил он, с явным удовольствием наблюдая за ней – Откуда? – Гермиона открыла глаза, понимая, что разоблачена и продолжать игру нет смысла. Теплые сильные руки перевернули ее на спину, а такие родные медовые губы коснулись щеки: – У тебя дрожали веки и подрагивали уголки губ. Ну и улыбка, конечно выдала... Ощутив прикосновение к широкой груди, Гермиона замерла. Белая чистая рубашка ее парня под солнцем словно слегка переливалась перламутром и пахла просто и одновременно дурманяще парфюмом, подаренным ему на Рождество, и невидимой пыльцой молодых растений и цветов, которую Рональд сам того не ведая, собрал на одежду, пока бродил по весеннему Лондону. Гермиона довольно сощурилась, как в первый раз жадно изучая его простое открытое лицо и прислушиваясь к стуку нетерпеливого сердца рыжего гриффиндорца, который теперь так хорошо был слышен и монотонно отсчитывал каждую секунду, убегающую из настоящего в прошлое. Рон, всегда с таким трудом изучавший учебники, читал ее, свою девушку, как самый интересный приключенческий роман. Он предвосхищал каждый взмах ее ресниц, каждый неуловимый жест… Иногда мисс Грейнджер казалось, что он знает о ней то, о чем она даже сама не догадывается. Это одновременно восхищало, пугало и вызывало невероятное брожение светлых эмоций, смешанных с блестящими крупицами восторга: – Хотел кое-что показать тебе… – рука Рона нежно скользнула по худенькой спинке – Думаю, ты еще не видела… – Что-о, ты хотел мне показать, Ро-ональд Уизли? – нараспев спросила девушка, обнимая его в ответ и путешествуя подушечками пальцев вниз и вдоль голубоватой жилки, дрожащей на шее: – Кое-что о чем мы с тобой совершенно забыли, – улыбнулся загадочно парень, помогая любимой встать, – Тем более, я обещал подарить тебе незабываемые выходные. Так почему бы не начать получать приятные впечатления сейчас же? – Ух, заинтриговал, – Гермиона с готовностью тряхнула кудрями – И далеко нам придется идти? – В сад

***

Легкий ужин и милая болтовня ни о чем привели к тому, что влюбленные вышли в сад уже когда солнце зацепилось круглым сияющим бочком за неровную полоску горизонта. В темных уголках сада поднимался еле заметный ароматный пар. Армия белых тюльпанов, переливаясь серебряной влагой в закатных лучах, выстроилась на клумбе по стойке «смирно», словно готовясь приветствовать своих короля и королеву. Рон казалось целую вечность вел свою девушку через полутемный старый яблоневый сад, который достался им придачу с этим маленьким домиком. Гриффиндорец в эти мгновения был похож на загадочного следопыта, который помогал сказочному герою преодолевать непростой путь и искать необходимое сокровище. Наконец, остановившись в самом потаенном углу сада, парень торжественно изрек указав на что-то рукой: – Смотри Перед взором Гермионы раскинулся роскошный, прекрасно цветущий и благоухающий сиреневый куст. И правда. Она совсем забыла о нем… А ведь еще в прошлом году кустик был совсем крошечным и невзрачным… Девушка хорошо помнила свои первые впечатления, когда Рон принес этого малыша в сад. Он казался слабеньким, больным и одиноким, как всеми забытый сирота в приюте. – Такой хиленький...– не сдержалась тогда Гермиона и слегка растерянно погладила тускло-изумрудный глянцевый листочек пальцем – А если не выживет? – Мы его выходим, – бодро пообещал Рон. И всю прошлую весну и лето они заботились об этом несчастном сиреневом кустике, подкармливали удобрениями, лечили. Гермиона даже откопала свои конспекты по зельеварению в попытке спасти страдающее растение и наведалась к Невилу, который в свою очередь снабдил ее длиннющим списком полезных снадобий. Прошел год. В суете первых весенних месяцев девушка совсем забыла об общем любимце и теперь глядела на все глаза на чудо, совершенное их совместными усилиями. Кустик не просто выздоровел и прижился. Трудно было признать прошлогоднего найденыша в этом уверенном и сильном красавце. Он вытянулся выше Рона и раскинулся навстречу, словно пытаясь принять в объятия своих нежданно обретенных родителей из мира людей. Его ветви, налитые жизненной силой, энергией солнца и влагой из земли тянулись ввысь к тающим в золотом небе прядям облаков. А какими необыкновенными показались Гермионе цветы в ароматных лиловых кистях… Им точно достался какой-то редкий и необычный сорт сирени! В светлом смятении Гермиона коснулась прохладной руки любимого парня: – Это невероятно, Рональд. Мы все-таки сотворили чудо – Все потому что мы вместе взялись за это дело, бельчонок, – ласково заключил он, обвивая рукой тонкие плечи любимой и притягивая ее к себе Это фраза прозвучала даже слегка покровительственно, но девушке было приятно услышать ее от Рона именно в таком тоне. «Зачем тебе этот мямля?»... «Неужели ты не могла найти кого-то получше?»... «Странная у вас будет пара»... Гермиона гордилась тем, что в свое время нашла в себе силы не слушать эти комментарии и доверилась лишь наблюдениям собственного рассудка и чуткому сердцу. И не прогадала. Мямля и раздолбай остался в прошлом. Добившись отношений с ней, Рон стал активнее и смелее принимать решения, чтобы возлюбленная была с ним как за каменной стеной. Как он был не похож в эти минуты на себя в подростковом возрасте неловкого, угловатого, иногда несдержанного постоянно сравнивающего себя с лучшим другом Гарри. Отчасти твердости добавила ему война, и Гермиона даже представить себе не могла, что однажды она сможет поблагодарить небеса за то тяжелое время, которое как нельзя лучше показало кто есть кто. Тот же мужественный и хладнокровный на вид Малфой, судя по толкам, так и остался наивным мальчиком, требовавшим постоянной опоры и поддержки и ужасы войны ничему его не научили. А с ней теперь был молодой солидный мужчина, красивый и уверенный в себе и в завтрашнем дне, который вопреки всему и всем доказал свою верность и преданность. Однако образ мужчины мечты разбился сотней веселых сверкающих осколков, когда Рон шаловливо и беспечно улыбнулся, совсем как в школьные годы: – А давай я тебя сфотографирую! Невербальное «акцио» – и через секунду черная здоровая машинка оказалась в руках Рональда, и парень со знанием дела начал настраивать выпуклый стеклянный глазок, а девушке деловито указал подбородком на ароматные изумрудные заросли. Гермиона с готовностью зарылась в темную зелень и наклонила к себе ветку с душистой гроздью фиолетовых цветочков, вдыхая полной грудью неповторимый запах весны и свободы настолько глубоко, насколько это было возможно. Ей хотелось, чтобы запах сирени проник в ее кровь, смешался с лимфой слезами и всеми жидкостями организма и стал обновляющим элексиром для тела и души. – Улыбнись. Ты же не на пропуск в Министерстве фотографируешься! – разбил шуткой ее задумчивость Рон, шевелюра которого горела на закатном солнце как раскаленная медь Гермиона слегка кокетливо улыбнулась. Вспышка. Вторая – А теперь – с зубками! – тоном профессионального фотографа скомандовал парень До Рона Гермиона принципиально не улыбалась «с зубками». Все из-за Малфоя, который с наслаждением высмеивал в школьные годы большие зубы гриффиндорки, обрекая ее на длительное существование в оковах комплексов. И понадобилось немало времени, внутренней работы и поддержки любимого, чтобы наконец выбить из головы все обидные слова и насмешки завистливого слизеринца. Гермиона не сразу заметила, что Рон долго молчал, разглядывая ее, и наконец с невероятным трудом перевел дыхание: – Какая же ты у меня… Красивая... Уже дома, в полутемной передней, сбросив с ног садовые каучуковые тапочки, Гермиона разыскала в темноте прохладную руку любимого и прошептала коротко и искренне: – Спасибо А затем, подчинившись на мгновение нежной силе, почувствовала лопатками стену, а щекой – сладкое и теплое дыхание. Они слились в поцелуе, жарком, вобравшем в себя солнечный свет, отголоски аромата сирени, орехов и меда. Его руки, непропорционально огромные и неловкие в подростковом возрасте и такие чуткие в эти мгновения, заскользили по изгибу талии под льняной тканью, а пальцы разыскали нежные косточки бедер и закружили вокруг них с пронзительной нежностью. В рот девушки нетерпеливо толкнулся влажный горячий язык. Коридор наполнился вздохами наслаждения и нетерпения и в нем становилось все теснее и жарче... Наконец, они одни в полутемном домике, в котором так и не зажгли свет. А впереди – два дивных дня, в которых бы поместилась маленькая жизнь, свобода – и он, сильный, уверенный, защитник и герой, который долго скрывался за маской скромного и неприметного мальчика и за несколько лет удивительно преобразился навсегда завладел сердцем сильной и независимой Гермионы Грейнджер. И вот наконец спальня, распахнутое окно, белые кисейные шторы, развевающиеся, как парус яхты, плывущей океаном майской вечерней тишины, белые прохладные простыни, источающие аромат чистоты и кружевные подвижные тени яблонь на светлых стенах. Его чуткие пальцы поглаживали самые желанные точки, а губы выцеловывали невидимые узоры на смугловатой коже. Податливое тело влюбленной Гермионы в эти мгновения было так похоже на гибкие ветви сиреневого куста, которые тянулись к солнцу, вопреки запретам и отсутствию веры и поддержки со стороны... А ведь правда... Их совместное большое чувство росло и укреплялось так же, как этот маленький жалкий кустик сирени. Невинная юношеская симпатия превратилась в крепкое и нерушимое уже два года чувство благодаря их совместному движению в одном направлении. Они сходились. Они расставались. Они работали над собой, иногда смиряя гордыню, иногда отказывая в чем-то себе, любимым, возрастали духовно, готовясь полюбить друг друга и принять без остатка каждую мелочь, каждую неуловимую и неприметную черточку характера, чтобы сейчас, отдаваясь друг другу телом и душой, стать единым целым на этой чистой простыне, дрожать от восторга и благодарности за каждый проведенный вместе миг. Наконец, они вместе в самом полном смысле этого коротенького слова. Вдвоем, обласканные ветром и поцелованные майским солнцем.

В сгущающихся сумерках. Сиреневых сумерках.