Подарки на рождество

Сто пятьдесят рублей. Это было все За каждую из этих монеток пришлось торговаться так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Маша пересчитала три раза. Сто Пятьдесят рублей. А завтра Рождество. Единственное, что тут можно было сделать, это хлопнуться на старенькую кушетку и зареветь. Именно так Маша и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают. Пока хозяйка дома проходит все эти стадии, оглядим самый дом. Меблированная квартирка за 650 рублей в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность. Внизу, на парадной двери, ящик для писем, в щель которого не протиснулось бы ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, из которой ни одному смертному не удалось бы выдавить ни звука. К сему присовокуплялась карточка с надписью « Лукина Лаура Альбертовна». «Лукина» развернулось во всю длину в недавний период благосостояния, когда обладательница указанного имени получала две с половиной тысячи в неделю. Теперь, после того как этот доход понизился до полторы тысячи, буквы в слове «Лукина» потускнели, словно не на шутку задумавшись: а не сократиться ли им в скромное и непритязательное «Л»? Но когда Лаура Альбертовна приходила домой и поднималась к себе на верхний этаж, её неизменно встречал возглас: «Лара!» и нежные объятия Третьяковой Марии Владимировны, уже представленной вам под именем Маши. А это, право же, очень мило. Маша перестала плакать и умылась. Она теперь стояла у окна и уныло глядела на серую кошку, прогуливавшуюся по серому забору вдоль серого двора. Завтра Рождество, а у нее только сто пятьдесят рублей на подарок Лауре! Долгие месяцы она выгадывала буквально каждый рубль, и вот все, чего она достигла. На полторы тысячи в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. С расходами всегда так бывает. Только сто пятьдесят рублей на подарок Лауре! Её Лауре! Сколько радостных часов она провела, придумывая, что бы такое ей подарить к Рождеству. Что-нибудь совсем особенное, редкостное, драгоценное, что-нибудь, хоть чуть-чуть достойное высокой чести принадлежать Лауре. В простенке между окнами стояло трюмо. Вам никогда не приходилось смотреться в трюмо меблированной квартиры? Очень худой и очень подвижной человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его узких створках, составить себе довольно точное представление о собственной внешности. Маше, которая была хрупкого сложения, удалось овладеть этим искусством. Она вдруг отскочила от окна и бросилась к зеркалу. Глаза ее сверкали, но с лица за двадцать секунд сбежали краски. Быстрым движением она вытащила шпильки и распустила волосы. Надо вам сказать, что у семьи Третьяковой и Лукиной было два сокровища, составлявших предмет их гордости. Одно — золотые часы Лауры, принадлежавшие её отцу и деду, другое — волосы Маши. Если бы царица Савская проживала в доме напротив, Маша, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы — специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряды и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства, Лаура, проходя мимо, всякий раз доставала бы часы из кармана — специально для того, чтобы увидеть, как он рвет на себе бороду от зависти. И вот прекрасные волосы Маши рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи пшеничного водопада. Они спускались ниже колеи и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер. Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову — и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу. Вывеска, у которой она остановилась, гласила: «M-me Sophronie. Всевозможные изделия из волос». Делла взбежала на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух. — Не купите ли вы мои волосы? — спросила она у мадам. — Я покупаю волосы, — ответила мадам. — Снимите шляпу, надо посмотреть товар. Снова заструился пшеничный водопад. — Тысяча пятьсот девяносто, — сказала мадам, привычно взвешивая на руке густую массу. — Давайте скорее, — сказала Маша. Следующие два часа пролетели на розовых крыльях — прошу прощенья за избитую метафору. Маша рыскала по магазинам в поисках подарка для Лауры. Наконец она нашла. Без сомнения, это было создано для неё, и только для неё. Ничего подобного не нашлось в других магазинах, а уж она все в них перевернула вверх дном. Это была платиновая цепочка для карманных часов, простого и строгого рисунка, пленявшая истинными своими качествами, а не показным блеском, — такими и должны быть все хорошие вещи. Цепь, пожалуй, даже можно было признать достойной часов. Как только Маша увидела ее, она поняла, что цепочка должна принадлежать Лауре. Она была такая же, как сама Лаура. Скромность и достоинство — эти качества отличали обоих. Тысячу пятьсот девяносто рублей пришлось уплатить в кассу, и Маша поспешила домой со стопятьюдесятью рублями в кармане. При такой цепочке Лауре в любом обществе не зазорно будет поинтересоваться, который час. Как ни великолепны были её часы, а смотрела она на них часто украдкой, потому что они висели на дрянном кожаном ремешке. Дома оживление Маши поулеглось и уступило место предусмотрительности и расчету. Она достала плойку и принялась исправлять разрушения, причиненные великодушием в сочетании с любовью. А это всегда тягчайший труд, друзья мои, исполинский труд. Не прошло и сорока минут, как ее голова покрылась крутыми мелкими локончиками, которые сделали ее удивительно похожей на мальчишку, удравшего с уроков. Она посмотрела на себя в зеркало долгим, внимательным и критическим взглядом. «Ну, — сказала она себе, — если Лаура не убьет меня сразу, как только взглянет, она решит, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что же мне было делать, ах, что же мне было делать, раз у меня было сто пятьдесят рублей!» В семь часов кофе был сварен, и раскаленная сковорода стояла на газовой плите, дожидаясь бараньих котлеток. Лаура никогда не запаздывала. Маша зажала платиновую цепочку в руке и уселась на краешек стола поближе к входной двери. Вскоре она услышала её шаги внизу на лестнице и на мгновение побледнела. Дверь отворилась, Лаура вошла и закрыла ее за собой. У неё было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело быть обремененным семьей! Ей уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток. Лаура неподвижно замерла у дверей, точно сеттер, учуявший перепела. Его глаза остановились на Маше с выражением, которого она не могла понять, и ей стало страшно. Это не был ни гнев, ни удивление, ни упрек, ни ужас — ни одно из тех чувств, которых можно было бы ожидать. Она просто смотрел на нее, не отрывая взгляда, и лицо его не меняло своего странного выражения. Маша соскочила со стула и бросилась к ней .— Лаура, милая, — закричала она, — не смотри на меня так! Я остригла волосы и продала их, потому что я не пережила бы, если б мне нечего было подарить тебе к Рождеству. Они опять отрастут. Ты ведь не сердишься, правда? Я не могла иначе. У меня очень быстро растут волосы. Ну, поздравь меня с Рождеством, Лаура, и давай радоваться празднику. Если б ты знала, какой я тебе подарок приготовила, какой замечательный, чудесный подарок! — Ты остригла волосы? — спросила Лаура с напряжением, как будто, несмотря на усиленную работу мозга, она все еще не могла осознать этот факт. — Да, остригла и продала, — сказала Маша. — Но ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами. Лаура недоуменно оглядел комнату. — Так, значит, твоих кос уже нет? — спросила она с бессмысленной настойчивостью. — Не ищи, ты их не найдешь, — сказала Маша. — Я же тебе говорю: я их продала — остригла и продала. Сегодня сочельник, Лаур. Будь со мной поласковее, потому что я это сделала для тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, — продолжала она, и ее нежный голос вдруг зазвучал серьезно, — но никто, никто не мог бы измерить мою любовь к тебе! Жарить котлеты, Лар? И Лаура вышла из оцепенения. Она заключила свою Машу в объятия. Будем скромны и на несколько секунд займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего предмета. Что больше — сто рублей в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее. Лаура достала из кармана пальто сверток и бросила его на стол. — Не пойми меня ложно, Маш, — сказала она. — Никакая прическа и стрижка не могут заставить меня разлюбить мою девочку. Но разверни этот сверток, и тогда ты поймешь, почему я в первую минуту немножко оторопела. Белые проворные пальчики рванули бечевку и бумагу. Последовал крик восторга, тотчас же — увы! — чисто по-женски сменившийся потоком слез и стонов, так что потребовалось немедленно применить все успокоительные средства, имевшиеся в распоряжении. Ибо на столе лежали гребни, тот самый набор гребней — один задний и два боковых, — которым Маша давно уже благоговейно любовалась в одной витрине Бродвея. Чудесные гребни, настоящие черепаховые, с вделанными в края блестящими камешками, и как раз под цвет ее ржаных волос. Они стоили дорого — Маша знала это, — и сердце ее долго изнывало и томилось от несбыточного желания обладать ими. И вот теперь они принадлежали ей, но нет уже прекрасных кос, которые украсил бы их вожделенный блеск. Все же она прижала гребни к груди и, когда, наконец, нашла в себе силы поднять голову и улыбнуться сквозь слезы, сказала: — У меня очень быстро растут волосы, Лар! Тут она вдруг подскочила, как ошпаренный котенок, и воскликнула:— Ах, боже мой! Ведь её возлюбленная еще не видела ее замечательного подарка. Она поспешно протянула ей цепочку на раскрытой ладони. Матовый драгоценный металл, казалось, заиграл в лучах ее бурной и искренней радости. — Разве не прелесть, Лаур? Я весь город обегала, покуда нашла это. Теперь можешь хоть сто раз в день смотреть, который час. Дай-ка мне часы. Я хочу посмотреть, как это будет выглядеть все вместе. Но Лаура, вместо того чтобы послушаться, легла на кушетку, подложил обе руки под голову и улыбнулась.— Мань, — сказала она, — придется нам пока спрятать наши подарки, пусть полежат немножко. Они для нас сейчас слишком хороши. Часы я продала, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить котлеты. Волхвы, те, что принесли дары младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговоренным правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказала вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из недорогой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.