Висельник

«Ты что, не доверяешь мне? Мы ведь друзья, черт возьми!» Волк заглядывает в глаза. Проникновенно так. По-Волчьи искренне. Ворот свитера кажется веревкой. Не нужно тебе это, Волк. Не нужно. Пойми, пожалуйста. Ни вожачество, ни Сфинкс, ни бешеный ангел на привязи. «Ты правда думаешь, что я кому-нибудь расскажу?» «Македонский?» «Ма-ак…» «Я тебе не друг, что ли?» «А чего не расскажешь?» Волк расстроено вздыхает, чтобы не скрежетать зубами от досады, и откидывается к стене, достает сигарету. Вспыхивает огонек зажигалки, и Македонский внезапно начинает говорить. Он говорит и говорит, говорит то, что не сказал Сфинксу. Как после очередного припадка сменилось прибежище культа и в глазах уцелевших последователей появился уже не благоговейный страх, как бился в предсмертных конвульсиях дед, как во снах бритоголовые лишались протянутых рук. Как распухают собственные от чужой боли. Волк забывает про сигарету, ловит каждое слово. В буйной голове не прекращают с дикой скоростью вращаться шестеренки. Монолог, кажется, длится часами. Следующее за ним молчание — едва ли секунду. Македонский сквозь смертельную усталость восхищается тем, как быстро Волк принимает решения. «Ну, теперь ты мой!» Петля затянулась. Македонский задыхается от смеха, не может остановиться. На глазах уже выступают слезы. Горькие от скорби по ушедшему счастью. — Смейся-смейся, — бурчит Волк, но быстро добреет, жадно скалится. — Мы вдвоем такое устроим! Только Слепого убрать надо. Сможешь? Когда стены начинают дрожать, Македонский чувствует себя качающимся на ветру висельником. …влево…

...вправо…

...влево…

...вправо…

Обвинитель в недоумении глядит на повесившегося судью.