Eren Jeager’s Five Stages Of Grief

Эрен посещал сессии Мисс Зое каждую пятницу в семь ноль-ноль после полудня. Он выходил с работы, медленно прогуливался до ближайшей станции метро, если позволяла погода; садился в последний вагон, в котором, как правило, было не так много народу, потому что вход в подземку был расположен у первого вагона, куда входящие люди забивались битком; проезжал пару станций, делал пересадку, а потом проезжал еще; эскалатор, двери-маятники и светлая улица с нежно-розовым домом у самого перекрестка. Кабинет Мисс Зое был теплым, в приятных зеленых тонах с разноцветными креслами и мягкой кушеткой у окна. В нем не было никаких картин, навесных полок или маленьких безделушек, которые так любят показывать в сериалах про психологов. Ну, знаете, такие грабельки, чтобы водить ими по песочку, или кинетические маятники с металлическими шариками. Но это подкупало. Было что-то успокаивающее в этой пустоте. Ханджи, как часто просила себя называть Мисс Зое, всегда уже ожидала его, сидя на ее излюбленном глубоком кресле изумрудного цвета. Она вообще была человеком-привычкой, и это тоже очень нравилось Эрену. Хотя бы раз в месяц она отпускала шутку о том, что ее любимый подопечный удивительно сочетается с интерьером ее кабинета. На каждой сессии он замечал на ее столе стаканчик кофе из кофейни на углу дома. Еще на первой сессии Ханджи с важным видом оповестила о том, что для него будет выделен специальный блокнот лавандового цвета с единорогом и такой же специальной ручкой, в котором она будет фиксировать основные моменты, которые необходимо будет проработать. Порхающая по молочным страницам с блестками ручка была одной из его любимых привычек Зое. Как будто кто-то приводил в порядок мысли в его голове, а ему и делать ничего не надо. Там ведь уже все написано и разложено, только загляни и станет легче. Он поменял много психологов. Были те, с которыми он рисовал домики и внутреннего ребенка, были и такие, которые рассуждали о вселенском предназначении и энергии мира. Всё, так или иначе, по-своему, работало, но Зое умудрилась с разбегу выбить ногой, казалось, давно запертую от людей дверь его сознания и бульдозерами пройтись по давно выстроенным стенам, проникая в то самое, что поглубже. Поэтому он здесь. В этом правильном в своей привычности кабинете спустя годы. Несмотря на то, что это было местом проведения психологических сессий, которые по киношному определению должны сопровождаться просьбой принести побольше салфеток и слезами, здесь часто был слышен их смех. Еще на первых сеансах, выяснив, что это его своеобразная защитная реакция, они решили ее оставить, и часто работали через это. Ну, Ханджи работала, Эрен просто плыл по течению и смеялся, лишь иногда замечая, как смех медленно перерастает в истерику. Сегодня он тоже пришел с улыбкой. Он знал, что скоро не сможет этого делать, поэтому хотел успеть насладиться, пока возможность еще была. Для приличия постучав пару раз в дверь со скромной табличкой «Ханджи Зое. Психолог», он вошел и, быстро кивнув, торжественно объявил: — Мы расстались с Леви. Впервые на его памяти он смог увидеть удивление на этом лице. Она вновь сидела на своем кресле, поглядывая на него поверх очков-луп. Это хорошо. Это привычно. Он чувствовал, как тупая тянущая боль в груди на секунду отступила и перестала сжирать его внутренности. Он был в безопасности. — Эрен, присаживайся. Он сел напротив нее. Подушка в форме его задницы тихо зашуршала. — Поделишься? — она отодвинула стаканчик кофе на край журнального столика и взяла единорожий блокнот в руки. Если честно, ему никогда не нравился этот цвет. Единорог был миленьким, но фиолетовый ассоциировался с проблемами. И, хоть убейте, он не вспомнит, с чего вдруг у него такая нелюбовь к фиолетовому. Он шел сюда, пытаясь сбавить шаг, чтобы не прийти раньше времени и не ждать под дверью в надежде, что он наконец-то сможет поделиться, выплеснуть, и станет легче. Но сейчас вдруг говорить совсем не хотелось. И еще этот чертов фиолетовый блокнот. Как будто напоминал ему обо всем дерьме, которым наполнена его жизнь. — Вы и так всё знаете. Всё те же причины, что и всегда. Но в этот раз это окончательно. — Пальцы жили своей жизнью и ковыряли маленькую дырочку на ручке кресла, которую он случайно расколупал ногтем еще на эпохальном моменте развода родителей. Он надеялся, что больше никто не знал о ней, потому что это только его, Эрена, дырочка, и только он может нещадно портить мебель живущей в неведении мисс Зое. Он чувствовал, как швы мягко расходятся, и отверстие становится больше. — Есть ли какие-то причины, почему ты посчитал, что именно это ваше расставание действительно приведёт к разрыву отношений? — Голос был спокойным, но на дне вопроса ощущалось замешательство. Эрен чувствовал ее взгляд на себе, но не мог заставить себя посмотреть в ответ, поэтому у него не было ни малейшего представления о том, какое у нее сейчас лицо. — Я знаю его. Ханджи, вы знаете, что я знаю. И я знаю, когда он принимает решения. Это случается редко, но случается. Это я предложил расстаться, но ощущение, что бросили меня. Я пытаюсь напомнить себе обо всех наших сеансах, о том, что я всегда четко осознавал, что эти отношения не закончатся, пока он их не оборвет, потому что я всегда был слишком слаб, чтобы по-настоящему от него уйти. — По коленкам медленно ползла дрожь. Ему пришлось прекратить портить имущество своего психолога и быстро сжать двумя руками бедра, чтобы те перестали трястись. — Как вы пришли к этому решению? — мягкие, почти материнские нотки проскользнули в воздух и заставили сердце пропустить удар. — Почему сейчас, Эрен? Вы столько раз ссорились, но что стало конечной точкой в этот раз? — Именно это. — Даже интонация та же. В лучших традициях Леви Аккермана. Немного холодка в голосе, немного упрека и посыпка из обвинений, оставшихся после огромного скандала пару месяцев назад. — Что «это»? — Эрен все-таки смог посмотреть на Зое, и заметил, как ее бровь недоуменно дернулась. — Это. Наши ссоры, — уголки губ начали медленно приподниматься, — Он устал. Смешок. Второй. Обычно Эрен громко хохотал. Леви всегда легко улыбался и отпускал шуточки, но Эрен чувствовал, что он любит его смех. Любил. Сейчас звука не было. Глотка сжималась, не давая выпустить звук, а плечи ходили ходуном. — Он устал, представляете? — дышать становилось труднее, под ребрами что-то неприятно кольнуло, но Эрен продолжал говорить, прерываясь лишь на вдохи, — Сказал, что ему надоели эти ссоры. Что мы ходим по замкнутому кругу, и пора это заканчивать. И, конечно, что я все равно всегда буду для него самым близким человеком, — смех наконец-то утих, но улыбка еще блестела на лице, отражаясь где-то в глубине глаз слезами. — Хах, ебаное клише. Это какой-то сюр, как мы докатились до такого. Нельзя ведь любить и не бороться? Или может это я просто не стою борьбы? — Вы достойны самого лучшего, Эрен, — она придвинулась чуть ближе и накрыла своей маленькой ручкой с ногтями-лунками большую смуглую ладонь. — И вы стоите борьбы. За любовь нужно, обязательно нужно бороться. Но вот только вдвоём и против всего мира. Против родителей, общественных устоев, обстоятельств, времени и расстояния. Но не против друг друга. Битва за сердце против его владельца заранее проиграна. Пожалейте лучше своё, оставьте хотя бы его половину целым. Она вам ещё пригодится. Внутренности скрутило. К горлу подступил ком, хотелось выблевать сердце и легкие. Погано. Ему было погано. Столько лет. Столько сраных лет. Столько мягких улыбок, теплых объятий, нежных прикосновений. И вот они под крышкой гроба с аккуратной надписью курсивом «2015-2023». — Ханджи, я… я не знаю. Я ничего не знаю. Пару дней назад он сказал, что ему нужно побыть одному и ушел, оставив меня в пустой квартире. В пустой постели. Нашей постели, Ханджи. И больше не вернулся. Я как будто стою посреди пепелища, с чёканным-перечёрканным планом по захвату собственного огромного и чистого до одури нужного счастья и ничего. Нет ничего. Только пустота. Он оставил после себя пустоту. И я не верил. Первые пару часов я просто не верил, что это конец. У нас было много ссор. Даже слишком. В этом он прав. Особенно в юности. И я честно думал, что это лишь очередная ссора. Просто перерыв. Он просто не может уйти из моей жизни. Я буквально не помню, каково это, когда его нет. — Вам было больно? — по телу начали цвести ожоги в местах, где мисс Зое сжимала его руку. Ужасно хотелось сбросить ладонь и вымыть руки. Он не хотел прикосновений. В это секунду он хотел чувствовать только одного человека рядом. Человека, который ушел, оставив его разбираться со всем этим. — Мне было никак. Я включил фильм, который смотрел до этого. Пустил слезу над грустной историей главного героя и задремал. Уснуть не получилось. Сон в принципе теперь привилегия. А с утра он написал. Что любит и будет любить всегда, представляете? Очень хотелось верить, но я злился. Злился, что это снова просто слова. Ему всегда было легче уйти, сбежать, прикрываясь вот этими своими фразами, словно откупаясь от моих чувств. Я думал, он трус. — мышцы дергались, а в носу засвербило. — А потом? — Зое все-таки убрала руку, замечая дискомфорт Эрена. — Потом я умолял. И мне даже не стыдно. Цеплялся за его грудь, словно ребенок, и только повторял пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, сам не понимая, чего прошу. Пожалуйста, оставь мне хоть немного этого тепла. Хоть капельку. Я готов был отдать руку, глаз и тринадцать лет своей жизни, чтобы выторговать хотя бы еще одно наше вчера. Вереница мыслей оседала бесконечным запутанным клубком в голове. Он говорил и говорил, следуя за своим потоком сознания, не зная конечной цели. Сейчас он был на пороге депрессии. Он знал это. Эрен столько лет был в терапии, он мог распознавать эти сигналы еще на подлете. Сейчас горела красная лампочка и раздавался вой сирен, но Йегер не хотел их слышать, заглушая собственными рыданиями. Он не сразу заметил, но понял, что слезы катятся из глаз, когда во рту стало горько. За эти дни было столько слез, что он перестал их замечать. Под левым глазом билась венка, заставляя глаз дергаться. Недосып давал о себе знать. Сколько там человек может без сна? Десять дней? Не самая худшая смерть. Раньше он думал, что умрет от недосыпа из-за работы, но жизнь решила подложить ему новую свинью. Слова мисс Зое доносились откуда-то из глубины. Как будто он плыл, и уши закладывало от воды. — Эрен, мне больно вместе с вами. Мне так жаль, что вам приходится это чувствовать. Но это нужно прожить и пережить. Не вздумайте глушить эту боль. Ваше горе делает вас человеком, оно делает вас самим собой. Вы любили и вас любили. Вы шли рука об руку с другим человеком восемь лет. И у вас есть все время мира, чтобы справиться с этим. Ничто не печально, пока оно не закончится. Когда закончится — всё. — Она откинулась на спинку кресла и сжала пальцы на переносице. Эрен прошелся взглядом по маленькой фигуре этой сильной женщины. Она научила его быть сильным. Но сейчас её плечи осели, и Ханджи как будто вся сжалась, проживая его боль вместе с ним. По груди разливалось сожаление о недавнем желании оттолкнуть её. — Вы серьезно сейчас процитировали Доктора Кто? — брови Эрена слегка приподнялись, а губы невольно начали растягиваться в улыбке. — Это гениальный сериал. И ты вполне можешь лишиться статуса моего любимчика, если не посмотришь его, — глаза Ханджи, будто зеркало, отражали её настроение. — Вы жестокая женщина, Мисс Зое. Вам не стыдно? Шантажируете меня, зная о моей нежной любви к нашим сессиям, — слегка подразнил ее парень. — Ни капли. — уверенно отрезала она. — Но, если серьезно, Эрен… это правда. Ты проходишь непростой период, и я готова пройти его вместе с тобой. Леви — не единственная твоя опора. Ты можешь стать опорой самому себе. — Я не знаю, смогу ли. — Ты боец, Эрен, и всегда был им. И, даже если Леви сдался, ты можешь не сдаваться. Ты можешь бороться. Не за ваши отношения. А за себя. За свою счастливую жизнь. Сегодняшняя блестящая страничка единорожьего блокнота была пуста. И не обязательно вырывать остальные, чтобы начать новый чистый лист.