Safety Zone

Руки в крови. Вокруг лишь редкие отсутствующие взгляды куда-то мимо, сквозь происходящее, будто так и надо. Никому не нужны чужие проблемы, своих хватает. На грязном асфальте прохладно, хоть адреналин еще бушует в крови, заставляя растерзанные руки жечь огнем, но снизу от колен тянет неприятно, холодно. Будто кто-то держит и зовет к себе туда, вниз. Нужно подняться. Он всегда грустно думает, когда успел так упасть, что каждый чертов раз просит себя подняться. Умоляет подняться. Хотя бы с колен, с этого холодного асфальта, убраться из переулка, пока не забрала полиция, как в прошлый раз. Подняться хотя бы физически, если морально он упал настолько, что встать больше не получается. Костяшки пальцев саднит, когда он разжимает кулаки в попытках отряхнуться. В висках стучит кровь, осознание приходит медленно. Пора уходить. Сбежать как всегда, спрятаться, зализывать раны и жалеть, что все это происходит, что больше нет того светлого мальчика, на которого возлагали столько надежд. Его больше нет, он умер. Умер в глазах родных и близких, умер для самого себя. Горькая, неприятная жалость к себе стекает вместе с холодным потом. В лицо бьет осенний ветер, выйдя из переулка, это заставляет поежиться. В голове почти тихо. Хочется позвонить. Предупредить, попросить помощи или хотя бы спросить разрешения, ведь он все равно придет. Так же в наглую, как и обычно. Просто завалиться в чужой дом, ничего не говоря и не объясняя, но с него и не будут требовать. Он знает. Побитый мобильник вибрирует в кармане кожанки, но отвечать на звонок не хочется абсолютно. Есть лишь два человека, которые станут ему звонить. И трубку нужно брать обязательно с обоих номеров, иначе потом будут проблемы посерьезней тела в подворотне, которое к чьему-то счастью еще дышит. Телефон перестает звонить. Приходит смс.

•••

Добраться до чужого дома не составляет проблемы, ноги ведут сюда сами, как к месту, где его всегда ждут. И сколько бы он не сомневался в себе, сколько не винил во всем и отказывался от помощи, здесь ему хоть ненадолго, но вправляли мозги. Чужая забота грела продрогшее тело. Дождь накрапывал постепенно, холодные капли стекали по лицу, кожаной куртке, смывали кровь с пальцев, оставляя разводы. Со стороны, наверно, он выглядел как побитый щенок. Грустный взгляд, стиснутые кулаки и вселенская печаль в душе. От себя становится противно. Он давит на звонок, вслушиваясь в противную трель, что сейчас режет как никогда прежде, и прислоняется к стене, чтобы через несколько секунд быть утянутым внутрь чужой квартиры. Там тепло, уютно, пахнет чем-то родным, от чего почему-то хочется плакать. Здесь ощущаешь себя нужным. Руки цепляются за футболку, стискивают так сильно, обнимают, пытаясь впечатать в себя. Вся злость, весь адреналин сходит на нет, оставляя после себя ноющую пустоту и огромное желание заполнить ее чужим, уже родным теплом. — Чонгук-а, нужно обработать твои руки, — тихий голос в самое сердце. Его аккуратно отцепляют от футболки, стаскивают с плеч кожанку, оставляя прямо там, на полу, и ведут за собой, сажая на край ванны. Длинные пальцы аккуратно проходятся по его, смывая запекшуюся кровь. Свежие раны болят, но уже не так сильно, не в этой квартире. — Я так устал, хен, — почти шепотом. Ему не отвечают, но он знает, что его прекрасно понимают. Это не первый раз и, к сожалению, не последний. Как ритуал возвращаться сюда, в разной степени побитости, и жалеть, жалеть, жалеть об этом каждый день, каждый чертов раз. Он не должен заставлять страдать других. Но он продолжает это делать. Приходится стиснуть зубы, когда по ранам проходятся обеззараживающим средством, но это вязкое чувство надолго не остается, сменяясь недоумением и разрастающимся теплом в груди, когда чужие изящные пальцы наклеивают на его побитые смешные цветные пластыри, будто он ребенок. У старшего никогда не было детей, зато в аптечке полно таких забавных штук, а на кухне всегда есть конфеты. Его аккуратно утягивают в спальню, настойчиво сажая на край кровати. Все мысли остаются где-то там, в ванной, вместе со сбегающей в слив кровью. В голове будто белый шум. Старший что-то бурчит себе под нос, пока ходит по комнате и что-то ищет, даже чуть становится стыдно, что он опять здесь со своими проблемами, нарушает чужое спокойствие. Но самобичевание не успевает поглотить его, на голову и плечи падает плед, а затем чужие руки обнимают, обволакивая еще теплее. В коконе из одеял и рук, с уютом и чуть громче обычного бьющимся сердцем, он наконец позволяет отпустить себя. — Ты дома, все хорошо. Горячие слезы скатываются по щекам, утопая в складках пледа, не всхлипывать не получается. Объятия становятся чуть крепче, и он выпутывает свои руки, чтобы обхватить чужие и прижать к себе сильнее. Эта боль никуда не уходит, просто притупляется. Гаснет, прячется куда-то глубже, позволяя понежиться в чужом (родном) тепле. Это не пройдет, он не перестанет делать то, что делает. Вынужденно и бессильно он следует чужим указаниям, причиняя боль не только себе, но и старшему. Но сейчас он здесь. И ему спокойно.