Горьких снов

Для Венти всегда существовала тонкая грань между воспоминаниями и кошмарами. Он выпивал, когда хотел вспомнить, но если напивался, то легко засыпал, чтобы проснуться среди ночи от жутких кошмаров. Он слышал, иногда людям снится, как во сне их кто-то пытается убить, и они пробуждаются за долю секунды до того, как в их живот вонзится нож, как голову отсечёт меч, как тело встретится с землёй — он слышал разные истории, но не мог сказать, что мог их понять. Ему никогда не снилась собственная смерть — чужая немногим чаще, но даже её он кошмаром не назовёт. Его сны, ниспосланные вязкостью вина и бурлением яблочного сидра, любой бард назовёт слишком мрачными и не станет даже пытаться наложить на них рифмы. Что самое странное, до последнего момента Венти даже до конца не осознаёт, что спит — сны казались настолько реальными, что он запросто мог внутри него планы строить, думать о чём-то постороннем и самостоятельно решать, куда идти и что делать. Менялись локации — то он блуждает по бесконечным закоулкам родного города, то спиной вжимается в дверь разрушенной таверны старого Мондштадта, то через космы плакучих ив на севере Ли Юэ пробраться к силуэту знакомому пытается. И в каждом подобном сне за поворотом будет очередной коридор из каменных стен, за дверью вновь появится всё тот же зал заброшенной таверны, а толстые нити плакучих ив будут только сгущаться, ни на шаг не подпуская к силуэту знакомому. Самыми страшными в его снах были чувства загнанности, изолированности, невозможности найти выход из повторяющейся цикличности, которая всё затягивала и затягивала, внушая что-то неразборчивое, бросая в неизведанное, внемля зудящему где-то в затылке нарастающему безумию. Люди просыпаются от кошмаров за мгновение до собственной смерти. Венти просыпался среди ночи через долю секунды после мольбы о прекращении всего этого объемлющего. Сегодня он проснулся в холодном поту от прикосновения к низу горла. Он распахнул глаза резко, дыша загнано, не до конца понимая, где находится и почему лежит на спине, как какой-то мертвец, а не на боку или животе, как обычно. Над ним нависал Сяо, янтарём в кромешном мраке комнаты чуть не утопая, и двумя пальцами давил на шею. Кожа его — холодная; холоднее кусочка льда, который неизменно от стены пещеры Виндагнира откалывался. — Ты проснулся, — раздался едва различимый шёпот, и Венти чуть кивнул, не решаясь спросить, что происходит. — Кошмар? Второй кивок предшествовал тихому выдоху. — Часто? — Достаточно, — хриплое, совсем не привлекательное, отнюдь не похожее на привычную мягкость, с губ льющуюся. Сил не было даже на то, чтобы горло прочистить — о том, чтобы мокрую рубашку снять, и речи быть не могло. Два пальца на основании его шеи даже не дрогнули. — Могу помочь. Если хочешь. Вместе они были достаточно долго, чтобы Венти примерно представлял, что за этими словами обычно стоит. — Это опасно для тебя? — спросил он и чуть прищурился, чтобы разглядеть, как Сяо чуть качнул головой. — Точно? В ярких глазах напротив скепсис промелькнул, и Венти сдался. Он едва заметно кивнул — знал, что спрашивать, что именно Сяо собирался делать, нет особого смысла. В речах он силён был не слишком: скажет только помолчать немного и не лезть, а когда закончит, то и объяснения нужны не особо будут. На самом деле, Венти искренне считал, что всё у Сяо с красноречивостью было в порядке — просто в сознании убеждение засело, что у каждого слова должна быть причина. Два пальца надавили на основание шеи и с нажимом скользнули наверх — Венти едва не затошнило в тот же миг. Он приоткрыл губы, воздуха поймать пытаясь, чувствуя, как внутри него что-то пламенем наполовину истаявшей свечи разгорается, нарастая с каждым мгновением неудержимым крещендо; как всё тело ватным становится, в кончиках пальцев покалыванием оборачиваясь; как по затылку звон яичным желтком расплывается. Он бы сжал пальцами одеяло, поёжился, вздрогнул, отвернулся, пока не стало слишком поздно, пока смазанный звук в глотке не превратился во вскрик приглушённый, пока звон в затылке не растёкся по всему телу. Всё тело стало ватным, а в глотке смазанный звук обернулся неслышным звоном. Два пальца скользнули ещё выше, едва не вдавливая в позвонки шейные кадык, странным свечением откуда-то снизу оборачиваясь — так, что Венти мигом почудилось, что ему на язык свечку положили, но по горлу привкус воска, вопреки всему, не растёкся. А может, то и был воск, но на вкус казался каким-то приторным. Как яблочный пирог, в который добавили слишком много сахара, отчего все яблоки потеряли былую кислоту. Как миндальный тофу, который вечно заказывал на первом этаже постоялого двора себе Сяо. Тот склонился над его лицом — на тёмное во мраке комнаты лицо пролился белёсый свет, все несовершенства выпячивая: круги под глазами неровные, щёки впалые, тонкие морщинки на лбу, губы, обкусанные когда-то до крови. Сяо — Венти окрестил бы это поцелуем, вот только сознание не поворачивалось так это назвать — припал к его губам, шумно выдыхая в щёку и тут же ртом будто весь воздух из лёгких вобрать пытаясь, будто его и без того было много. Свет померк, вновь комнату во тьму погружая, и покалывание в пальцах прекратилось, и звон яичным желтком застыл где-то за висками, и телу вновь подвижность вернулась, и Венти вцепился в чужие обнажённые плечи, не до конца осознавая, оттолкнуть или притянуть к себе ближе. Сяо резко отстранился, закашлялся, тыльной стороной запястья слюну с уголка губ стирая, и сглотнул, выпрямившись. — Пару дней, — забормотал он, — ничего сниться не будет. Венти сглотнул, призрак миндального тофу или засахаренного пирога по стенкам горла размазывая. — Ты только что?.. — выдохнул он, и Сяо кивнул, не позволяя ему продолжить. Поглотил его сон. Как делал со своими жертвами много, много веков назад, когда они ещё не были знакомы, когда Венти был простым ветром, а сам Сяо — прислужником пока ещё живого Бога. Поглотил его сон, который на вкус — Венти успел это почувствовать — был слаще любого мёда. А ведь ему всегда было интересно, почему Сяо никогда ему сладких снов не желал. Желал спокойной ночи, крепкого или мирного сна, но никогда — сладкого. Наверное, потому, что из всех сновидений самыми сладкими были только кошмары; такими, что казались миндальным тофу с двойным сиропом или яблочным пирогом, в который добавили слишком много сахара, из-за чего все яблоки потеряли вкус. — Иди сюда, — проговорил он едва слышно, руки чуть протягивая, и Сяо прильнул к нему, как делал довольно часто, уткнулся носом куда-то под ключицу и обвил руками. Рубашка всколыхнулась от шумного вздоха, горячие ладони встретились с обжигающей спиной — руки у Сяо всегда были холодными, но не остальное тело. Он оставил почти невесомый поцелуй на макушке, царапаясь губами о жёсткие волосы, пахнущие цветочным мылом, и шумно выдохнул. — Доброй ночи. — Спокойной ночи, Венти. До самого утра за веками темнота стояла — почти что блаженная.