Глупые, глупые люди

•••

      Смотрит Арсений на всю эту вакханалию и удивляется: ну нельзя же быть настолько тупенькими, чтобы искренне верить в бред тринадцатилетних школьниц и смотреть с вожделением на смонтированные наспех видосики, облизываться на фотошопленные зазывные глаза-губы-взгляды и искренне думать, что между ними что-то могло быть, кроме обыкновенной дружбы?       Ладно, ссыкухи в пубертате, но тётки взрослые, детей-внуков воспитавшие, ну вы-то куда? И пишут в личку, пишут, лайкают отвратные пошлые комментарии, умиляются под каждым видео — ах, как им нравится на них двоих смотреть; ах, как любят они их любовь; ах, какие взгляды влюбленные эти парни друг на друга бросают.       Эй, очнитесь, глаза откройте, чего вы там увидели? Коллеги мы, просто коллеги! Тьфу, противно даже, что может мозг этих недолюбленных и недотраханных особ выдать. Тьфу.       Арсений гоняет по кругу видео, фотки, которые так и лезут в ленту, и не выдерживая, глядя на последнюю, слащаво-приторно-фотошопленную, на эмоциях нервно блочит телефон и кидает его в подлокотник дивана. Не сильно, чтобы не отскочил и рикошетом не упал на кафельный пол — вся ситуация его злит, но не настолько, чтобы раскошелиться на новое приобретение, это так, минутная слабость, изредка накатывающая на него мелкая неуправляемая злость.       — Ого, — Диман удивлённо приподнимает бровь, скользнув взглядом за улетевшим телефоном и вновь утыкается в свою переписку.       — Не заводись, все козлы и уроды, ты же знаешь, — Серёжа, не поднимая глаз, продолжает строчить кому-то в чате.       — Глупые, блять, какие глупые люди, — выдыхает Арсений.       Антон, громко обсуждая с кем-то в коридоре предстоящие съёмки, как всегда шумно открывает дверь, вваливается к ним в гримёрку и, не смотря по сторонам, плюхается рядом на диван, раскидав свои необъятные конечности.       — Шаст, ну аккуратнее же, ну, — Арсений практически вынужден подпрыгнуть и поймать свой падающий на пол телефон.       — Чё каво? — не понимающе глазеет Шаст, а дальше заполняет всё пространство немаленького помещения собой, своими вопросами, разговорами, громко смеясь и вовлекая всех в обсуждение дел насущных.       Дни в целом проходят по накатанной, сменяясь чередой других, складываясь в вереницу похожих недель и месяцев.

•••

      Арсений задолбался в край, плохо спит ночами, к его и так паршивому и беспокойному сну добавляются частые просыпания в мокро-холодном поту́ и невозможностью повторно отключиться, забыться до утра, закольцевав мысли о работе, планах, делах.       Прогоны, кастинги, съёмки продолжаются; время нахождения дома с семьёй в Питере с бешеной скоростью уменьшается; в Москве некогда ранее съёмная квартира постепенно обрастает своей историей и уже не кажется необжитой, шкафы заполняются одеждой, что выводит его неимоверно, хоть по два комплекта всего покупай, дабы не возить сумки-баулы между городами.       Работа, где всё уже запланировано на месяцы вперёд, так и не даст, наверняка, в текущем году выкроить время, поизучать, покопаться в интернете и найти подрядчиков, кто сможет наконец-то облагородить второй этаж долгостроящейся дачи, а ведь ещё бассейн новый обещал своим девчонкам поставить, и родители должны через месяц на недельку прилететь; ещё и младшую догнал запоздавший кризис трёх лет, а старшая истерит по мелочам, а он весь в делах рабочих… И когда жена всё успевает, непонятно, помощник-то с него никакой, только финансируй успевай.       Мысли кружатся, не сбавляя обороты, усталость с каждым днём накатывает с новой силой, внутренний раздрай последних лет отражается на нём внешне: мышцы без бега и тренировок сдулись, штаны спадают без ремня. Вопросом потери веса у него не интересовался только ленивый, он и сам объяснить не может, почему взять себя в руки оказывается так сложно, просто невыносимо пойти в зал, придумывает себе оправдания от нехватки времени до совсем бредовых, но в зал так и не идёт; утренние пробежки остались лишь приятным воспоминанием, и всё уговаривает, уговаривает себя начать жить по-новому с понедельника, заранее зная, что запаса сил, моральных и физических, у него на новый рывок не осталось.       Загоняясь, в чём он, безусловно, преуспел в последние годы, отводя на самокопание бо́льшую часть условно свободного времени — ожидая ли зелёного сигнала светофора или застряв в пробке, лёжа ли на верхней полке в поезде или сидя в такси, сравнивает, сравнивает себя сегодняшнего с собой вчерашним, постоянно задаётся вопросом — смог бы он и дальше существовать таким неидеальным, смог бы смириться с увядающей с возрастом мужской привлекательностью, смог бы принять отсутствие ролей в виду несоответствия ожиданий кастинг-директоров и режиссёров, смог бы понять нежелание окружающих разглядеть за внешней оболочкой его — настоящего, с горящими когда-то глазами, с прокачанным телом, с талантом?       Зеркало круглосуточно отражает уставшего нерадостного человека и в ближайшей перспективе, он понимает, никакого другого, изменённого себя, он там не увидит.       И волосы ещё эти, проблема века, бесят. Пацаны подъёбывают, Поз вон вообще не стесняется все его эксперименты с причёсками нелестно комментировать, понимает же, гад, что это как ножом по сердцу, но типа ж старому другу всё можно, это ж не со зла, расслабься.       А Арсений злится, злится на Поза, на комменты под видео с просьбами усмирить стилистов — делают из него престарелую даму с кудельками или дедушку, как посмотреть, злится на себя за нежелание признать очевидное — не скрыть залысин, Арс, уже не скрыть. И волосы редеющие не скрыть. И вовсе не брюнет ты уже, Арс. Смирись с этим.       Нееееет!       Есть же ещё операция по пересадке, куда проще, месяц — и ты снова красивый; не молодой, но молодящийся; не щуплый, а стройный; не уставший, а познавший дзен.       Себя за все годы он любил по-разному, мало или уж совсем эгоистично, но любил однозначно. И целеустремленность свою, и любознательность, и умение вставать после маленьких и больших падений и идти дальше. Себя настоящего он всегда умел разглядеть — и за колкими ответным фразами, и за длинными волосами и экстравагантными одеяниями.       Арсений с сожалением понимает, что все усовершенствования хочется уже не для себя, а для них, окружающих его людей, чтобы опять смотрели на него как на конфетку в блестящем фантике, ну и пусть, что на вкус отдаёт горечью.       — Какие глупые, глупые люди, — резюмирует для себя Арсений, разрешая оставить весь этот груз подумать на завтра, потому что сегодня не готов.       Не готов ни втаптывать себя, морально уничтожая ещё больше, ни вытягивать себя, подбадривая пустыми словами.

•••

      С Антоном Арс пересекается исключительно по рабочим моментам, практически никогда не оставаясь наедине, вокруг всегда люди, коллеги, персонал, камеры. Их сферы деятельности за прошедшие годы обросли новыми интересами и проектами, непересекающимся кругом общения, отдаляя их друг от друга со скоростью света.       Это спасение свыше, уверен Арсений, Вселенная его любит и не позволит похерить многолетние труды, репутацию, семью, и, главное, отношение Антона к нему, Арсу, дружеское отношение, не более.       Дружеское, Арс, дружеское, не придумывай того, чего нет.       В том, что по молодости, по глупости, поддавшись желанию поэкспериментировать, они могли перейти границы дозволенного, Арсений не сомневается. На волне кричащей тогда из каждого утюга извращённой нормальности, это могло вызвать только эйфорию от шальных действий и новых ощущений, стыд бы умер, не дождавшись, пока о нём вспомнят.       Но все откровенные полувзгляды и полукасания, спрятанные от посторонних глаз, мгновенно рассыпа́лись впрах, становясь самым большим страхом и неизвестностью.       Чувство влюблённости скрыть было невозможно, но они его прятали, вытравливали, обращали в шутку каждый раз, когда сердце пропускало удары и так поднаторели в своём профессионализме обманывать других и себя, что представить иного развития отношений между ними, кроме сложившихся, дружеских, без подтекста, показалось бы бредом.       Арсений признаёт, он — трус. Трусость заставила его жизнь идти по холодному широкому проспекту большого города среди чужих людей и не дала ему свернуть на маленькую улочку с тёплым и уютным светом, насладиться приятным и родным запахом, испытать терпкий вкус вина манящих губ с привкусом табака, ощутить ладонями лёгкие касания прохладного ветерка.       И так жалко Арсу себя, что упустил возможность безвозвратно, что не испытает он больше в жизни это сладкое чувство, эту негу, растекающуюся по всему телу от одного лишь взгляда, тёплого и родного, что не сможет коснуться и задержать своим чужое дыхание.       И это щемящее чувство напрочь перечёркивает всё его настоящее — реальное прочное семейное счастье, ежедневные заботы, радости. Он, как продажная шлюха, хочет оставить всё как есть и лишь на минуточку, на денёчек, на выходные в съёмной квартире с зашторенными окнами, на маленький короткий отпуск, окунуться туда, в него, в них, почувствовать, насытиться, налюбить на годы вперёд, на всю оставшуюся жизнь, а потом снова вернуться в жизнь реальную, обыкновенную, смотреть без стыда в глаза жене и детям, но с точным знанием — сейчас он счастлив, по-настоящему.       — Глупый, глупый Арсений, — прячась, шепчет здравый смысл без надежды на благоразумие.

•••

      — Читай вопрос Арсу, он тебя поймёт, — Антон повторяет заученную фразу для нового героя шоу, переводит взгляд с гостя в камеру, затем на Арса, привычно улыбается и не замечает, что Арс на улыбку не отвечает, смотрит глубоко, с задержкой, задумчиво.       Камеры на всех проектах ловят каждый вдох, полувзгляд, при монтаже отсекая лишнее, выдавая в эфир лишь запланированное шоу, но от близких, а за годы, проведенные вместе в длительных поездках, в общих номерах, они действительно стали близкими людьми, не удаётся скрыть изменение общего настроения Арса — его тихушность, взгляд, то ли как перед прыжком хищника на жертву, то ли взгляд затаившейся жертвы, пока не разобрать.       Серый поначалу даже не относится к этому всерьёз, связывая все изменения Арса с очередными мелкими проблемами, не задаёт вопросов, зная, что всё рассосётся само собой через пару недель, настолько хорошо он изучил этого человека, что в загоны без приглашения и не думает влезать.       Но на очередных прогонах, перехватив такой же непонимающий взгляд Поза, решает понаблюдать, а не показалось ли ему, что друг его как-то странно смотрит на коллегу своего и понимает — нет, блять, не показалось!       Не удаётся ему объяснить и серьёзность Арсова взгляда, когда тот смотрит на Антона, без привычно улыбающихся уголков губ и лучиков вокруг глаз, и заторможенность на Антоновы выпады, и тщательно подбираемые слова, прям видится, как шестерёнки в голове у Арса начинают лихорадочно работать.       А вот откуда ветер дует, Серёжа в недоумении. То ли между этими двумя произошло что-то, но Антон вроде никак не отсвечивает, ведёт себя как обычно, то ли у Арса в голове граната взорвалась и это только его рефлексия и лучше переждать — попереживает и все пройдёт. А самое главное — почему сейчас?       Арса он кожей чувствует, все его семейные передряги наизусть знает, все реакции за эти годы изучены вдоль и поперёк и перед сносящим крышу взрывом Арс ведёт себя, ну, по-другому.       Что за игру ты затеял, Арс?       Разбирайся, Серый, разбирайся. У друга твоего башню-то снесёт, спасай, пока не поздно.

•••

      Антон не дурак, Антон всё видит. Антон немного в ахуе и ничего не понимает, но ещё больше Антон боится, что ЭТО окажется правдой.       Этот взгляд, пронизывающий и серьёзный, он узнает из миллиона. А ещё он знает, что за этим последует.       Но Антон уже вырос, у него вон плечи вполовину шире всего Арса и сейчас он не будет дожидаться разговоров, касаний, сведе́ния всё к юмору, он просто уебёт Арсу по макушке, отсидит и выйдет, но не позволит опять закопать себя, второго раза он не переживёт. Поэтому Антон надеется, он прямо молиться готов и свечки все в храме скупить, чтобы только ошибиться в своих догадках.       А время идёт и ничего не происходит, Арс просто смотрит иногда из прошлого в него, голыми руками разрывая сердце в кровь, но черту́ не переходит, общается как раньше, не перебарщивает, лишь изредка взгляд задерживает, не отводит, серьёзный, без улыбки, как бы говоря: «Выбор за тобой, как решишь, так и будет».       Но Антон не так прост, он уже не молодой жеребец, дорвавшийся до свободы; он научился себя сам и стопорить, и управлять; он на зависть всем такую сбрую себе собственноручно годами сплёл, она не даст ему сдвинуться с намеченного пути; он ремнями не просто так вживил её в себя, переплёл для подстраховки всеми венами, морскими узлами завязал, лишь бы не отвлечься случайно, не оглянуться назад, не споткнуться о прошлое, не испортить всё, не затосковать по задавленным и растоптанным фантазиям.       — На меня решил переложить ответственность, уебан несчастный? Хер тебе, Арс, не ты у нас один актёр, тебе до твоего Оскара ещё играть да играть, — зло выплёвывает в себя Антон, — роль новую на себя примеряешь, экшена захотелось? Будет тебе роль, гондон ебучий, в триллере, и он тебе, ох, как не понравится, Арс.

•••

      Если бы Антон знал, куда сворачивать в лабиринте своей жизни, чтобы выйти к заветной цели, он был бы просто счастлив. Но ни особого сценария, ни точки, в которой он хотел бы оказаться на пороге своей осени, фантазия не рисовала от слова «совсем». Просто рядом всегда маячили люди с неуёмным фейерверком идей и он, попадая в отголоски ярких вспышек, проникался всеобщим трепетом и выдавал чужие желания за свои собственные.       Молодой, задорный, с чувством юмора, он всегда приманивал к себе фонтанирующих личностей и они, оценивая харизматичную натуру двухметрового дылды, ставили на него свои ожидания. То ли тащить было больше некого, то ли Антон сам плёлся за ними, принимая их путь за свою путеводную звезду, но ответить себе на вопрос: «Какая твоя цель, Антон?» — он не мог, как, собственно, и признаться в её отсутствии.       Хотелось точно, чтобы было хорошо, а как хорошо, так про детали он не думал.       Захотелось интересное увлечение, работу? — Получай!       Захотелось чувств? — Получай!       А с кем? — А об этом, Антошенька, раньше нужно было думать!       Боженька все твои запросы с лихвой удовлетворил. Что ты, тварь бессовестная, ещё и недовольным можешь оказаться, так не нарывайся, ответочка-то прилетит, жди!       И Антон размусоливал, рисовал в красках воображаемые картины своего триумфа. Это желаний и времени продумать как глобальные жизненные цели, так и путь до их исполнения у Антона не было, а к вопросу как не вляпаться в капкан Арсовых игрищ он подошёл со всей серьёзностью.       Удостоверившись, что Арс и не думает останавливаться в своих молчаливых гляделках, подкрепив свои домыслы и случайным якобы вопросом от Поза — типа, Тох, не случилось ли чего, кивая при этом на Арса; и не раз ловя вопросительные взгляды от Матвиеныча после очередных посиделок; и в сотый раз проверив Арса, широко ему улыбаясь, но в ответ получая лишь ожидаемую реакцию, Антон решил — всё не показалось, всё правда, пора действовать!       Отомстить хотелось до зуда в ладонях, до скрежета в зубах — и за бессонные ночи, и за вынужденно начавшиеся и так надолго затянувшиеся отношения с красивой, но не любимой, и за проёбанное время.       И ловил, ловил момент, когда упрётся ответным взглядом, не отведёт глаз, заманит, раззадорит, разрешит поверить и… растопчет, размажет его — в грязь, в кровь, в сопли, в рыдания! В осознание, что потерять-то ты, Арс, всё потерял и вокруг тебя сейчас пустота — лишь сердца́, сплошь разбитые и не на что негодные уже, мёртвые.       Вот только страшно было до усрачки — от своего решения, столь разрушающего. Слабая мысль, проникающая на поверхность сквозь подсознание, предостерегала — не его разрушишь, Антон, не его! Побереги себя, ведь не поднимешься потом, не отмоешься, уничтожишь себя сам, живьём закопаешь!       Но человек в злости своей, в азарте, глаза пеленой застилающей, слеп.       Антону бы переписать сценарий или посмотреть под другим углом, кто кого наебать в этой ситуации хотел, может и увидел бы, что на самом деле кричал Арсеньев взгляд: «Не отвечай, оставь всё, как есть, не убивай нас! Дай насладиться эфемерными надеждами! Помоги! Я сам ещё ничего не решил, страшно! Дай нам шанс на будущее, Антон!»       Но Антон уже летит. Летит на крыльях своей бестолковой прихоти, летит в пропасть, отвечая Арсу безмолвным согласным на всё взглядом: «Хочу назад, хочу к тебе, хочу с тобой!», и, не оборачиваясь, делает первый шаг на пути к своей гибели.       «Глупый, глупый Антон!» — следом, падая в пропасть, успевает подумать Арс.

•••

      Вот только плану Антона по разрушению их сплетённых судеб не дано было сбыться — то ли высшие силы сжалились над ними, дав шанс окунуться в воображаемое счастье, то ли решили наказать, взяв тайм-аут для продумывания изощрённо-предстоящих пыток, и смеялись, наблюдая, как эти двое тонули в неизвестности.       А они рассыпались на миллионы сверкающих осколков от искренних и трепетных взаимных признаний. По-новому узнавали на ощупь уже ставшие такими близкими губы, руки, считывали нежными прикосновениями неозвученные желания и умирали в дурмане кажущихся явью иллюзий, воскресая вновь и вновь, чтобы продолжить жить, любить.       — Я — твой? — взаимный вопрос.       — Ты — мой! — взаимный ответ.

•••

      — Палятся не по-детски, — произносит Серёжа шепотом Позу, кивая на коллег.       — Глупые, глупые люди, — соглашается Дима.       End