немерено.

— я понял тебя. — говорит кенни маккормик, тушит окурок о запястье и разворачивается. он хочет, чтобы кронками его любви разрослась почва под ногами; хочет, чтобы из его крошечных признаний собралось и выросло большое дерево — и кончики пальцев листвой доселе оцарапаны. он хочет, надеется и разбивается о неспокойный океан каждый раз. море не сходит с ума — море баттерса стотча идёт пергаментными язвами по периметру берега; медленно разрастаются волны, покачивая несмело белёсые парусники на линии горизонта. баттерс смирился. и смирение ему досталось сквозь апофеозы собственных красивых мечтаний. у стотча мечты выцарапаны оглушающим: "ты не вернёшься". у стотча мечты выцарапаны глухим: "да, сэр". — пожалуйста, не уходи, — баттерс порывается, чуть было шагает вперёд и — стоп. стоп — красным крестом перечёркнута та благовейная тонкая вариация, где он счастлив. впереди — только сносящая башку под самый корень темнота. и впереди кенни маккормика уже не будет. проезжает одинокая фура мимо маленького переулка — такой большой осколок закостенелой реальности, оставшейся за плечами. в сигаретном дыму, в брошенности холодных предвесенних кирпичных стен, в наматывающихся хризолитом на кулак непонятых чувствах тлеют они — баттерс не может набраться сил сказать: "я уезжаю"; кенни не может набраться сил сказать: "буду скучать"; так просто. была в абсолюте виновата и оправдана самосудом за случайности ночь накануне: кенни улыбается редеющему дождю, что слепит ресницы холодными капельками, доводит баттерса до дома и целует. целует резко, целует быстро и смазано: вывернувшийся из невзаимностей эксцесс, резкая необузданная буря, нечаянно нащупавшая просвет: и сердце пропустило удар. когда стотч испуганно затихает и открывает глаза, то он видит тучную фигуру в окне своего дома. абрис, пропахший насквозь крепким горьким чаем без сахара, въевшейся в еле заметную щетину пеной для бритья и тлеющими иссиня-чёрными глазами. баттерс видит тень из-под клетчатых тапочек в щели двери. баттерс видит пряжку ремня; баттерс видит отцовскую ладонь в замахе и даже не жмурится. в шесть лет он перестал бояться темноты; в свои тринадцать баттерс перестал бояться идти домой. "мы переезжаем. город не должен связывать нас с педиками, ты согласна, линда?" — говорит его отец, а баттерс ловит себя на мысли, что очень хочется рассмеяться ему прямо в лицо. сейчас баттерс ловит себя на мысли, что хочется упасть на колени и разрыдаться, когда кенни трёт ожог на своей маленькой худой ладони, оборачивается и грустно усмехается: — мне показалось, что ты сказал всё. — мы должны остаться друзьями. прости, так... — стотч набирает полную грудь воздуха и выдавливает, пытаясь не отвлекаться в междометиях: — так будет лучше. я обещаю, так будет... — да, — кивает маккормик и приподнимет уголки губ. он никогда не мог смотреть на стотча без этого-выражения-лица: словно увидел бездомного щенка, что плетётся за ним, как за хозяином. — так будет... лучше, лео. кенни — большое громкое солнце. у кенни врубленная на полную яркость, скользящие в облегчении улыбки и самая милая щербинка меж зубов, которую стотч когда-либо видел. маккормик улыбается всегда — он смеётся, схватываясь за нож в своей груди, и проворачивает по циферблатной оси своей ладонью. невыносимо больно — и так комично смешно. кенни случайно поцеловал его вчера. стивен стотч случайно увидел их через окно гостиной. баттерс случайно "не имеет ничего общего с педиками" и переезжает в другой штат. переезжает баттерс молча, никому ничего не говоря: у него нет друзей. и маккормик никогда не был ему другом. — я просто хочу, чтобы ты понял меня правильно. я хочу, чтобы мы остались, — стотч чувствует, как начинает дрожать нижняя губа. он отчего-то ощущает унижение — маленький огонёк меж ключиц медленно разрастается древесными корнями по грудной клетке. — мы ведь останемся?... мы. как много в этом слове. — ох, лео. — кенни мягко выдыхает и ступает ближе. от него за милю несёт перегаром и запахом жжёных журналов — стотч растворяется в этом запахе всецело, когда маккормик притягивает его к себе и вовлекает в объятия. и больше ничего не говорит. они сами посеяли зерно — листва зардевшегося ростка апикально опадает на капот коричневого бентли в гараже; её, осыпавшуюся, бегло убирают молочные пальцы с экрана потрескавшегося мобильника, чтобы быстро вбить маккормиковский номер; леопольд бесконечно хочет выращивать в себе любовь маленькой теплицей, чтобы однажды впустить кенни внутрь. однажды леопольд позвонит ему в полвторого ночи и услышит через динамик улыбку: "привет, лео". однажды, — он свято верит, — леопольда примут всецело и безгранично — он знает точно, кто распахнёт руки в объятиях. однажды леопольд проронит хрупкое: "я люблю тебя тоже", не оглядываясь с ужасом назад и больше никогда не боясь быть раскрытым. он вернётся, и всё будет как раньше. всё будет в порядке, лео. следующим утром стотчи загружают вещи в багажник своей машины, пристёгиваются и исчезают из южного парка навсегда, зарёкшись никогда не возвращаться, а кенни разбивает свой телефон и выкидывает сим-карту в пруд старка. ... небольшую гостиную белой колорадской квартиры заливает солнечный свет. леопольд выбирал пристанище под стать своему заложническому образу: за спиной у него служба в католической церкви, перетянутые на горле галстуки, четверо детей и сьюзи. сьюзи — коренная американка с белоснежной улыбкой, гардеробом развивающихся на ветру платьев и самыми яркими зелёными глазами; сьюзи — выбор его отца для удачной родословной и джекпоту по всем пунктам среднестатистической счастливой американской мечты. леопольду она нравится как человек: сьюзи одаряет всех льющимся из всех щелей счастьем, одевается женственно и скромно, практически не использует макияж, готовит вкусный кофе по утрам, которым запивает тонну антидепрессантов, и хорошо переносит роды. она — выточенный средняк собирательного образа хорошей жены. однако за все тринадцать лет семейной жизни их сердца едва ли сблизились на сантиметр. — милый, забери кортни сегодня из школы! — кричит она из кухни, вкладывая контейнеры с обедом в рюкзаки. — я сегодня вернусь позже: мне нужно в налоговую, чтобы... леопольд не слушает. леопольд каждый божий день смотрит в зеркало в гостиной и пытается разглядеть ответ в своих глазах: хотел ли он всего этого? баттерс желает носиться сквозь лесистые кронки в чаще и фотографировать белок; баттерс желает качаться на качелях и подсчитывать мелочь на мороженое; баттерс желает обернуть время вспять, чтобы тихо прошептать одним июньским вечером: "жди меня, кенни". но маккормик не ждал. кенни маккормик, по слухам, что до леопольда едва ли долетели в первозданном виде, скончался ещё шесть лет назад: это было не то самоубийством, не то нескладным случайным стечением обстоятельств — или инцидентом. леопольд не знает. и он не знает, хотел ли об этом знать тринадцатилетний напуганный баттерс, обнимающий кенни в тёмном переулке в последний раз. — пока, папа! — громко кричит его дочь и смеётся, распахивая входную дверь и топчась на коврике. стотч хлопает себя по щекам, глубоко вдыхает и выглядывает в коридор, натянув безобидную улыбку: — удачи в школе, малютка! — и в сердце высохшие корни разросшегося дерева поступательно покрываются трещинами. и он снова остаётся один. в счастливой полной и здоровой семье леопольд ощущает себя самым несчастным человеком на всём свете: его детские мечты надломлены, белые крылья, растущие из лопаток подающими надеждами вырваны с корнем, а маккормика никогда не будет рядом. стотч опускается на белоснежный выстиранный диван и сжимает сливочные пряди в подрагивающих руках. обручальное кольцо сдавливает безымянный — отрубить бы его кухонным ножом. наверное, надо стереть его номер. леопольд берёт в руку мобильник и не сводит взгляда с заученных наизусть цифр. он уже пытался звонить, однако номера не существовало — вероятно, маккормик сменил или сломал свой телефон, не беспокоясь о сохранности связей. и что-то внутри побуждает стотча нажать на горящий зелёным значок "позвонить". мир разворачивается на триста шестьдесят градусов, а занавес медленно движется красным бархатом в плавном начале конца. идут гудки. и чьё-то сердце забьётся вновь.