Он (не) любил балет

      Стояла ужасная жара. Густое марево реяло над перроном и серебристым поездом, на который осуществлялась посадка, потому толпились люди, изредка переругивались и кричали, утомлённые жарой, потому что на перроне не было ни одного навеса и ни единого клочка тени. Так же и на небе не было ни единого облачка, а шероховатая синева простиралась куполом над головами, обступая летнее, беспощадное солнце. Казалось иногда, что начинает плавиться под ногами асфальт, выдавливая гранитную уличную плитку.       Был почти полдень. До конца посадки оставалось не более десяти минут. Суета становилась всё более значимая и активная, люди прибывали и убывали, занимали и освобождали скамейки. Однако на одной из них с самого утра сидел человек, который так и не сел ни на один поезд, лишь наблюдая за другими людьми. Марсель здесь был вовсе не за этим. Бета, закинув ногу на ногу, держал лёгкий зонтик от солнца, создавая себе блаженную тень. Сидел рядом с ним и маленький ребёнок, может лет десяти. Это был чужой мальчик, которому по просьбам родителей было позволено посидеть в тени.       Не удивительно, что он не оставлял Марселя в покое, вертясь и случайно толкая его то под локоть, то под рёбра. Однако бета не раздражался, кажется, даже толком не обращал на эту детскую суетливость внимания. Ребёнок не утолил его жажду свежего образа, потому голубые, может даже сиреневые глаза смотрели теперь на других людей. Марсель изредка щурился, стоило подуть лёгкому ветру, поднимающему знойную пыль и перегоняющему клубы огненного воздуха. Длинные ресницы задерживали пыль, хотя иногда приходилось протирать глаза сухими руками.       Запылились и белые брюки, и тонкая пастельно-розовая блузка, скрывающая узловатое сильное тело. Наверное, даже кожа Марселя была более благородного, красивого цвета, чем сейчас, когда оказалась персиково-серой. Однако это его тоже не волновало, как и ребёнок, отдыхающий в тени его зонтика. Бета продолжал смотреть на людей, чуть морщась каждый раз, когда человек, показавшийся интересным, разочаровывал его, оказываясь то слишком простым, то внешне интересным, но внутренне совсем пустым. Марсель слышал их разговоры, мысленно дополняя реплики, считывая их по губам.       Шум не мешал сосредоточиться, хотя душа творца вскорости начнёт требовать отдыха от всего этого общественного гомона, запахов и человеческого движения. Марсель изредка посещал людные места: не торговые центры или другие увеселительные места, а в основном вокзалы. Чем-то его прельщали редкие, но красочно разыгрывающиеся судьбы, а сомнительный, даже пугающий талант, легко путаемый с сумасшествием (быть может и так), позволял заглянуть в плетение судьбы особенно глубоко. Марсель видел прощающихся влюблённых, которые уже не любили друг друга; видел прощание родителей и детей, которые либо желали сбежать, либо страстно желали остаться; видел одиноких людей, которые не ждали своих провожающих, и покидали город, чтобы обрести новую жизнь; видел тех, кто сюда приезжал с радостной улыбкой в ожидании волшебных перемен.       Потому сад Марселя изредка пополнялся статуями людей, которые между собой были связаны только этим перроном и рукой мастера. Марсель до сих пор помнил, как провожал отца-альфу в командировку, будучи юным мальчишкой, которому не было двадцати, как увидел тогда шестилетнего ребёнка, кормившего голубя, пока его брата провожали на учёбу. Марселя тогда так поразило это детское безразличие, которое ранее нигде он не замечал между братьями, наверное, потому что со своим братом чувствовал глубокую, крепкую связь. И этот ребёнок, безразлично кормящий голубя, отпечатался в юношеской памяти, заставляя взяться за бумагу, камень и инструмент, чтобы воссоздать мальчика.       Бета помнил, как желал скорее проводить отца и вернуться домой, где его ждала ещë неуютная мастерская, созданная тяжелым трудом и ссорами с семьёй и где затем Марсель провёл долгое время, занимаясь статуей мальчика, кормящего голубя. Он питался этим чувством детского безразличия, видя и историю этого маленького ребёнка. Тогда это казалось просто сновидениями, а сейчас, возможно, Марсель чуточку сошёл с ума. Ему было уже двадцать семь, а собственный сад украшали изысканные, поистине талантливо созданные статуи; был окончен архитектурный, а статуи снискали себе популярность и даже неплохо продавались.       Их было не жаль продать, ведь всё, что хотел от них получить, Марсель обретал в секунду завершения, когда оставался перед оконченной статуей в фартуке, строительных очках и с инструментами, выпавшими на пол из обессиленых рук. Тогда тонкое, красивое, почти омежье лицо юноши обретало выразительное умиротворение, ведь и история человека, запечатлённого в статуе, тоже приходила к точке, где начиналась его новая жизнь.       Сейчас мастерская пустовала. Марсель, лишённый работы и покоя, сидел на скамейке на перроне, рассматривая людей. Их было так много, много было и историй, которые они несли с собой, а бета искал ту самую, которая бы заставила в искушении приоткрыть рот, бледные пухлые губы — иссохнуть от напряжения, а глаза — заблистать.       И вот, момент истины: перрон начал постепенно пустеть более обычного, ведь через буквально пару минут поезд должен был тронуться. В это же мгновение перед Марселем обнажился вид на того самого незнакомца, которого он так хотел увидеть. Это был очень худенький омега в свободных синих шортах и белой футболке, висящей на тонком, изящном теле. Он стоял, опираясь на правую ногу и костыли, пока на левой ноге, на колене, был ортез с шарнирами, позволяющими снизить нагрузку на травмированную конечность, хотя ни ран, ни гипса Марсель не видел. Но он сидел, до неприличия безотрывно глядя на этого омегу, замечая каждую деталь и мелочь, замечая даже незначительные движения и разворот здоровой ноги, отсылающий к балету.       Мальчик был непростительно красив и изящен, а худоба создавала обманчивый эффект слабости, хотя в позе и напряжении угадывалась сила. Марсель легко мог это определить, посудив хотя бы по себе. Он сжал ручку своего зонтика, не замечая, что уже и ребёнка рядом нет, и вгляделся в этого незнакомца. Омега тяжело дышал, измученной жарой, вспотевшие ладошки норовили соскользнуть с костылей, но он крепко сжимал их, тяжело облизывая губы. Его лицо, очень тонкое, с почти хрустальной, запылённой кожей, имело мимические отпечатки упорства и огромных амбиций, а губы подрагивали от усталости и жажды, но мальчик не уходил в вагон, где было бы прохладно и явно можно было выпить воды.       И липли чёрные волосы к блестящему лбу, а карие, выразительные глаза, даже излишне большие, так казалось из-за худенького лица, сверкали истончающейся надеждой. Читая по губам сначала неразборчивое, но потом отчётливое имя какого-то человека, Марсель понял, что мальчик кого-то ждёт. Высунулся из вагона контролëр, с жалостью глянул на мальчика и спустился к нему. — Давайте я помогу вам зайти в вагон, — сказал он. — Нет, ещë минута до отправления. Он должен прийти! — ответил мальчик, не желая заходить в вагон.       Наверное, контролёр хотел бы сказать, что в последние секунды человеку на костылях будет очень тяжело запрыгнуть в вагон, но он не стал говорить этого, просто дожидаясь, пока мальчик сдастся. И с каждой секундой, что отсчитывала стрелка на огромных механических часах, карие глаза всё больше наполнялись слезами, пока надежда покидала их всё сильнее. — Я захожу! — надрывно сказал омега, когда оставалось около десяти секунд. — Вот так, аккуратно, можете опереться на меня, — говорил контролёр, помогая мальчику зайти в вагон.       Двери закрылись, а Марсель никак не мог прийти в себя. Он сложил зонт, бросая его рядом на скамью и поднёс руки к голове, касаясь темно-русых волос. Взгляд необычных глаз скользнул по вагону, ища окно, где бы мелькнуло лицо того омеги, отчаянное, исполненное надежды и боли разбитого сердца. Бета тяжело поднялся, разминая затекшую спину и ноги. Тело сгорало от нетерпения, а разум торопил скорее в мастерскую, желая выслушать историю незнакомца. — Уже полдень, вы насмотрелись? — спросил незнакомец, неспешно приближающийся к бете.       Это был его личный водитель, который давно уже смирился с причудами Марселя и даже стал ему потакать, хотя первое время было как-то неуютно бродить по вокзалам, а изредка и по кладбищам, но это случалось крайне редко. — Охрана скоро сменится, уходите, или предупредить их, что вы останетесь здесь до вечера? — Я нашёл его! Он идеален! — воскликнул бета. — Наконец-то ваши поиски дали плоды. — Я должен как можно быстрее попасть домой! — Марсель подхватил зонтик подмышку и пошагал по перрону.       Путь до дома продлился вечность, так не терпелось бете попасть в мастерскую. Он смотрел на зелёные, кустистые деревья, обрамляющие краткую дорогу к частному сектору, где располагался собственный дом Марселя и его горячо любимый сад, украшенный статуями. Будучи незанятым работой или слишком уставшим, бета гулял среди фруктовых деревьев, экзотических роз, разглядывая статуи, которые не купили за праздностью сюжета. Думая об этом, Марсель фыркал, говоря, каким неискушенным является обычный человек, и тут же доказывал невидимому собеседнику ценность своего искусства.       Сейчас бета никому ничего не собирался доказывать, кроме себя. Себя он хотел каждый раз уверить, что действительно делает что-то во имя чего-то особенно высокого, а не ради денег. Его, выросшего в богатой семье, не интересовали деньги ни тогда, ни сейчас, когда он только приумножал полученное наследство. В голове Марселя настойчиво сидело желание увидеть человеческие судьбы, выразить их со всей своей силой, чтобы у самого шли мурашки. Искусство должно вызвать благоговение и трепет даже в той душе, что зачерствела многие поколения назад.       Этот трепет жил и в душе самого Марселя. Он едва мог устоять на ногах, оказавшись в мастерской, хотя ещë нужно было подготовить бумажные наброски и вырезки. Даже не пугало желание посмотреть ненавистный балет, ведь Марсель был уверен, что тот мальчик определённо стоял на сцене балетного театра ещë несколько недель назад. Взяв альбом и грифель, Марсель обернулся, оглядывая всю свою обширную мастерскую, куда большую, чем в родительском доме. Стояли стеллажи с инструментами, хранились отрезы мрамора и камня, высился постамент, где устанавливались глыбы для работы, на вешалке висели многочисленные, выстиранные фартуки, полотенца и несколько пар строительных очков из прозрачного пластика, которые изредка приходилось надевать. У самой дальней стены, где был выход в сад, стоял и диван, застеленный покрывалом, чтобы не портилась обивка, если Марселю захочется сесть на него прямо в рабочей одежде.       Он облюбовал этот диван и сейчас, забираясь на него с ногами и делая первые наброски. В голове прочно засел образ того мальчика, даже самые крохотные его детали. Легко выходили из-под рук зарисовки, одна за другой, пока мальчик не лишился костылей и ортеза, остался свободен от них хотя бы на бумаге.       Так прошёл день и наступил вечер, который был разбавлен лишь ужином и встречей с клиентом, которому пришлось около часа угождать беседой, чтобы тот наконец-то забрал статую и удалился. Но даже это не омрачало души Марселя: он находился почти что в опьянении! И, вновь сидя на диване, застланном толстым покрывалом, в мастерской, бета откинулся на его спинку, держа на коленях доску с очередным завершённым наброском. Голову он запрокинул, закрыв глаза, чтобы не слепили яркие, белые, чуть с жёлтым лампы. — Ненавижу балет, но как же этот мальчик восхитителен! — прошептал он, блаженно расплываясь в улыбке.       Балет Марсель ненавидел не голословно. Его душа, бесспорно принадлежащая статуе, не могла не смириться с принуждением и навязыванием чужих мечтаний. Бета вместе со старшим братом несколько лет занимался этим ненавистным балетом, после которого каждый раз болело всё тело, а от диет постоянно чувствовалась жуткая слабость, потому что добиться нужной худобы Марсель не мог, ну не омега он, а справиться с программой альф ему было не по силам. Так в душе творца поселилась ненависть к тому, что по праву тоже называют искусством.       Однако сейчас было совсем не до этого. Воспалённый, усталый разум настойчиво требовал отдыха и сна; сна, в котором явится этот волшебный мальчик. И он явился! Только явился совсем маленький. Ему было может лет шесть, а может даже меньше. Отец-омега привёл его в балетную школу, хотя мальчик нервничал и боялся, прячась за папу. Его детское, пока мягкое личико, не знающее высоких целей и стремлений, выражало только волнение. Он напоминал милую, сморщенную изюминку. — Энтони. — Голос отца-омеги был того же тембра, что и у самого мальчика в будущем. — Не бойся, Энтони...       Вот как звали мальчика... Он надул щеки, молча смотря на папу преданными, очень большими глазами, не отпуская его брюк. Неподалёку были другие дети, которых тоже в первый раз привели в эту школу, у которых тоже сегодня будет и первое занятие. А перед ними всеми и перед их родителями стоял заслуженный тренер, гордо сложивший руки за спиной. Его осанка и изящество, сопряжённое с выверенными движениями, вызывали невольный трепет и благоговение. Марсель бы поморщился, но никак не участвовал в этом сне, оставаясь сторонним наблюдателем. Он всего только наблюдал, не в силах изменить то, что уже произошло, а может не происходило, а было лишь игрой его фантазии.       А мальчик взрослел на глазах. Минули мгновения, пропущенные кадры тренировок, слез, уговоров, истерик — и Энтони уже было десять. Он поступил в академию балета. Он был юным талантом, над которым усердно работали, как и он — сам над собой. Ему было только десять, а он уже знал, кем будет в этой жизни! Он выполнял элементы, избегая почти трети ошибок, которые допускали другие, словно бы его уже поправляли, наставляли, помогали правильно держать руку или ногу, словно бы он знал, что должен делать. А ещë детское, но выразительное чувство вовсе покоряло сердце Марселя. Он смотрел на личико ребёнка, исполненное то радостью, то страданием, которое мальчик вкладывал в элемент, репетируя выступление с другими детьми. И эти дети казались Марселю такими ненастоящими, когда Энтони жил. Он страстно жил тем, что он делал, хотя был ещë так мал.       Он всего себя отдавал тому, что делал: отдавал свои руки и ноги, отдавал детскую красоту. У карих глаз пролегли мимические морщинки упорства и яростной работы над собой. Это так восхищало, что Марсель на секунду усомнился в своём таланте. И за эту секунду Энтони стало пятнадцать. У него уже появился партнёр. Он пришёл из другой группы, из группы альф, высокий, статный, исполненный тех же амбиций и того же упорства.       Марсель мог смотреть на них лишь с благоговением. Вот они — две искры, готовые вспыхнуть. Они стояли друг перед другом, слушая своих наставников, но смотря друг другу только в глаза, будто разглядывая в них огонёк стремления и страсти, всё более разгорающейся в душах двух талантов. Они были прекрасны этим и прекрасны собой, хотя подростковые проблемы с кожей преследовали обоих, несмотря ни на какой уход. Энтони не обращал на прыщики, чуть портящие лицо, внимания, продолжая усердно заниматься, теперь привыкая и к своему партнёру; не обращал внимания и на то, что оформляется личико, становясь менее детским и более пропорциональным, хотя глаза так и казались излишне большими.       Но замечал мальчик красоту своего напарника. Как Марсель не вглядывался, он не мог различить черт того альфы, каждый раз они казались ему разными, непохожими, хотя альфа был безусловно очень хорош собой. Он был первой любовью Энтони. И впервые Марсель увидел не балетную академию, а окраину какого-то провинциального городка. Энтони сидел на пледе, сплетая венок из одуванчиков, пока тёплое, утреннее солнце гладило его по изящным, тонким плечам, будто ревнуя, что всё своё внимание мальчик отдаёт юному альфе, лежащему на спине и мирно болтающему о чём-то; отдаёт, как венок из одуванчиков. Марсель лишь подумал, что этот венок ужасно подошёл бы самому Энтони, а не тому незнакомцу.       Но картина вновь сменилась. Марсель понял, что проснулся. Он снова был в своей мастерской, а голова раскалывалась, глаза болели. Доска и бумаги упали с колен на пол, а одышка никак не отпускала. Сев ровнее, бета несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Сон ли? Сумасшествие? Правда? Сам Марсель не задумываясь считал это если не истиной, то тем, как проявляется душа, вложенная человеком в то, что он делает, всё его чувство, которое он несёт сквозь время своей жизни. — Я ненавижу балет, а он... Его так любил. Эта страсть, эта гордость! — Марсель вскочил, ступая меж бумаг и выходя на открытое пространство, где ничто не мешало бы ему стоять. — Это истинное чудо! Талант!       Он хотел бы кричать, но благоговение и трепет заглушали голос. Вспоминая увиденное, эту детскую стремительность и юношескую любовь, основанную на красоте и общем деле, бета тяжело осел на пол, дотягиваясь до своих набросков. Он был так поражён, что собственные творения теперь казались настолько сущей мелочью, что от этого знания шли мурашки и становилось стыдно заковывать угли, оставшиеся после появления Энтони, в статую. Чувство, что для этого мальчика, Марсель должен приобрести цельный вырез мрамора, вдруг так захлестнуло, что перехватило дыхание.       Он вскочил, но и тут же остановился. Разум, воспалённый, разыгравшийся, переполненный режущих чувств и знаний, всё же понял, что стоит глубокая ночь, а комнату освещают только лампы, когда солнце скрылось за горизонтом и ещë не спешило подниматься. Не замечая, что держит в руках один из своих набросков, Марсель босиком вышел в сад. Сразу стало очень свежо, даже прохладно. Тонкая рубашка не согревала, а босые ступни холодила садовая, крупная плитка.       Марсель шёл по саду, дыша через рот и чуть-чуть покачиваясь. Эйфория и лёгкое разочарование своим талантом мешали воспринимать обычные, физические ощущения. Они словно перестали существовать. Марсель остановился перед старой статуей мальчика, кормящего голубя. Ранее, видя еë, Марсель всегда думал, как вырос, как возмужал, работая над собой и своим гением, а сейчас именно эта статуя показалась пиком творения, который только было дан только ему. В этом произведении было заключено всё детское, всё величественное и прекрасное, всё упорство. Оно поражало, как поражал юный Энтони, сразу осознавший своё призвание. Быть может, он даже не видел в себе гения, а упорно шёл к своей цели, теперь подставляя плечо и своему первому возлюбленному, одновременно служившему ступенькой самому Энтони.       От сложности мыслей и осознания голова стала раскалываться только сильнее. И от этой боли наворачивались слезы, сладостные, искренние слезы. Кажется, Марсель даже был готов забыть своё детство и полюбить балет так же сильно, как и сам Энтони, для того только, чтобы окончательно понять его чувства, но этого было не дано окрепшему, пусть гибкому, но непоколебимому сознанию. — Как же это великолепно! — воскликнул бета.       И он долго стоял перед статуей, рассматривая каждый изгиб камня, рассматривая выражение лица, которое придал мальчику, рассматривал и голубя, который раньше казался особенно неудачным. Вся эта статуя раньше была пережитком прошлого, а теперь обрела для Марселя столь великую ценность, что слезы наворачивались только сильнее.       Только к утру бета смог вернуться в дом и лечь спать вновь. На этот раз сны его не преследовали, ведь отдых был короток. Проснувшись едва ли не в восемь утра, Марсель спешно заказал глыбу самого лучшего мрамора и буквально заставил себя заняться утренней йогой, после которой следовал завтрак, а только затем можно было пойти работать. Да, строгое, пусть и подвижное расписание, Марсель не мог бросить, иначе бы вскоре вымотался и рассыпался как творец, оставшись просто талантом. Однако, если раньше он мог называть себя творцом, то теперь не мог даже помыслить об этом.       Знание об искреннем гении, об Энтони, так поразило сознание, возвращая детскую тягу к высотам, которые даже нельзя различить глазом. Это не было даже озарение, скорее внезапный проблеск, потому что разум до сих пор был в смятении и не оставался чист. Это пугающее, тягучее ощущение руководило движениями, создавало руками Марселя потрясающие зарисовки будущей статуи. Никогда ранее он не создавал человека в танце, а теперь, наконец-таки, возымел подобную честь. Казалось даже, что он создаёт не самого Энтони, сейчас обременённого травмой, а его свободную, любящую балет душу.       Множество небольших макетов будущей статуи канули, были раздавлены под руками Марселя, когда он раз за разом не мог добиться нужной выразительности от бездушного куска материала. Он должен был на этот раз не просто вдохнуть в него чувства, а поселить кусочек того, что порождает в человеке талант, мечту и душу. Казалось, что для этого нужно вырвать кусочек из себя. Возможно, что так действительно было. День за днём, макет за макетом, Марсель изводил себя всё больше, почему-то получая от этого неизменное удовольствие, будто бы приближал себя к тому упорству и труду, который вложил в танцы Энтони.       Но и Энтони больше не открывал свою жизнь. Марсель не видел снов, а если и видел, то лишь повторение истории, которую он и так уже знал, но которая восхищала его каждый раз, как в первый. Вскоре доставили и отрез мрамора, из которого можно было бы высечь статую, достойную Энтони. Марсель долго оглядывал глыбу мрамора, оказавшуюся в его мастерской. Ещё не были закрыты двери, ведущие на улицу, через которые заехал погрузчик, потому тянуло густым, летним сквозняком, пропитанным запахом цветов. Ахнув, Марсель вдруг приник к глыбе, закрывая выразительные, почти сиреневые глаза и вслушиваясь в глухое молчание мрамора, будто бы внутри должно было биться сердце.       Стука, конечно же, не было. Марсель отстранился, тяжело сглатывая и почти с вожделением смотря на белый, молочный мрамор. Он ещё не смел к нему прикоснуться, потому отпрянул, возвращаясь к последнему макету скульптуры. Ни один элемент в балете, который он знал и видел, не подходил, не нравился, убивал всю ту возвышенность, которую Марсель хотел вдохнуть в работу. Сев за стол, на котором стоял небольшой макет, бета сложил руки и поверх них уложил голову, долго смотря на свою очередную попытку создать идеал, которого, кажется, нельзя достигнуть.       Нет, никогда ещё не было подобных мук при создании статуи, но ничто ранее не могло принести больше сладостного удовольствия от работы.       Будучи наедине с этим чувством, утомлённый, Марсель задремал. И вновь ему виделся сон. Он видел Энтони, вновь чуть-чуть повзрослевшего. Он праздновал своё окончание балетной академии. Ему теперь было восемнадцать. Гордый, со слезами на щеках он стоял перед родителями, слушая их похвалу. Кажется, никогда ранее карие глаза не сверкали так ярко: они буквально горели огранёнными опалами под июльским, щедрым солнцем. И рядом стоял тот самый альфа, возлюбленный и партнёр. Он прямо при родителях обнимал Энтони одной рукой, такого худенького, маленького, но очень сильного.       И теперь его решимость, кажется, горела куда сильнее. Омега тяжело дышал, от волнения лоб покрывался испариной и чёрные волосы липли к нему. Энтони был так красив, а его голос звенел: омега почти кричал, что его готовы уже сейчас принять в балетный театр, куда он всегда мечтал попасть. Родители, стоявшие перед ним, только улыбались, уже несколько раз дав своё разрешение и несколько раз обременив альфу-незнакомца просьбой беречь Энтони.       Так картина сменилась, открывая обозрение на перрон, дрожащий под пасмурным, хмурым небом. Энтони прощался с родителями, уезжая в большой город, к своей мечте. Он плакал, улыбаясь и крепко обнимая сначала отца-омегу, а потом отца-альфу, благодаря их за всё то, что они сделали. Альфа уже стоял у входа в вагон, дожидаясь Энтони, его никто не провожал, но его история и не интересовала Марселя. И даже зайдя в вагон, Энтони высунулся из его окна, крича родителям, что они будут им гордиться. Они уже гордились. От знания этого почему-то стало так тепло и хорошо на душе, будто бы чувство благодарности Энтони передалось самому Марселю. — Мы наконец-то в пути! — восторженно говорил омега, крепко держа альфу за запястье. — Мы справились с этим этапом, время обуздать следующий, — ответил тот, наклоняясь к Энтони и заключая его в поцелуй. — Там будет высокая конкуренция, — забормотал Энтони, стоило поцелую окончиться, и ухмыльнулся: — Я им всем там покажу!       Он засмеялся, пока поезд нёс их навстречу судьбе. Так история взяла новый виток. Они оказались в театре, куда так хотели попасть, но рабочая атмосфера была далеко не такой приятной, как хотелось бы. Энтони чувствовал, как ему завидуют. На каждой тренировке или репетиции он ощущал взгляды на себе, не то завистливые, не то просто недовольные появлением такого талантливого мальчишки. Эта давило.       Очередным вечером Энтони тихо сидел в ванной, справляясь с обрушившимся на него стрессом. Он думал, что готов ко всему, что годы в школе и в академии дали ему не только подготовку в танце, но и подарили достаточно решимости, чтобы справляться с конкуренцией за звание премьера, однако это было совсем не так. Своему альфе он об этом не говорил, каждое утро с высоко поднятой головой отправляясь в театр, и с каждым утром их связь истончалась всё сильней. Их огоньки начали гореть с разной силой.       И вот их пару разбили, несмотря на долгие годы работы вместе. Энтони противился как мог, когда альфа, кажется, был даже рад их первому разрыву. Они вновь стояли друг напротив друга, как в первую их встречу, но теперь вместо могучего, негасимого огонька в глазах Энтони мерцали слёзы, а огонёк его возлюбленного был отдан другому. Их стремления стали различны, и любовь, построенная на единой мечте, начала постепенно разрушаться.       Энтони остался дома один: произошёл второй разрыв. Он работал у балетного станка, отрабатывая элементы, будто проклятый. На красивом, заплаканном лице не было ни единой эмоции, а тело двигалось само, зная технику и используя все свои силы. Но и они были не бесконечны. Отдыхая, Энтони забросил ногу на одну из перекладин станка, опускаясь к ней лбом и закрывая глаза. Снова шли слёзы. Он обнимал ногу, прижимаясь к щиколотке щекой и тихо плача. Он остался один, не готовый больше мерцать. Его огонёк был по-прежнему у человека, которого теперь рядом не было.       Одна из слезинок упала на пол. Свет погас.       Марсель проснулся от того, что его звали ужинать. У самого в глазах стояли слёзы, а рукав, на котором он спал, вовсе был влажным. С осознанием, что плакал прямо во сне, бета провёл ужин и вернулся в мастерскую. Сил не было, несмотря на еду и сон. Всё то отчаянье, беспомощность, неожиданно обретённая Энтони, обрушились на плечи самого Марселя, хотя он никак не был причастен к этой истории, потому мог лишь мучиться искренним желанием помочь, хотя это всё давно произошло.       Глядя на огромную глыбу мрамора, Марсель поднёс руку к груди, ощущая, как бьётся собственное сердце. Чувство, что собственный огонёк тоже был потерян, оказалось таким изнуряющим. Бета присел на стол, сжимая его края пальцами. Мысли перекатывались в голове так туго и неохотно, а перед взором стоял Энтони, работающий у станка сквозь слёзы. Это жёсткое усилие над собой так поражало и ввергало в такую беспомощность. — Кто я такой? Я имею право запечатлеть его? — вслух подумал Марсель.       Никогда раньше он не задавался вопросом, имеет ли право использовать кого-то, чью-то историю, чтобы навек заточить её в камень. А сейчас, когда его души коснулась другая, столь впечатляющая, пылающая душа, он вдруг усомнился в том, достоин ли изваять Энтони в мраморе. В терзаниях, не зная, как ответить на эти вопросы, Марсель провёл долгие часы, сидя перед мрамором и смотря на него. Глыба возвышалась перед ним, будто наступала, грозясь раздавить. Никогда ранее Марсель не испытывал страха перед материалом, в который должен вдохнуть жизнь. Казалось, что эта глыба уже жива, что в ней уже заточён Энтони, нужно только правильно подступиться, освободить его, вновь придать сил.       Марсель знал, что не имеет права сдаться. Он уже видел столько всего, и сейчас просто не может опустить руки, не может стать ещё одним человеком, который предал Энтони. Так бета поднялся, проходя к столу и вновь берясь за глину, чтобы сделать макет. Теперь он знал, что должно выйти из-под его руки; знал, что должен воссоздать всё отчаянное упорство этого омеги. Потому через долгие часы работы макет был готов: это был Энтони, поднявший ногу к станку и обнимающий её, пока по изящному лицу текли слёзы. Он упорствовал до конца, даже если все стремления были порваны, а мечта разделена. — Я в восхищении, — прошептал Марсель, отступая от стола и вытирая руки о фартук, а затем вскрикивая: — Нет ничего более прекрасного!       И наконец-то он подступился к мрамору. Руки не дрожали, не боялись касаться глыбы инструментом. Предстояли дни долгой, упорной работы, чтобы из белого камня наконец-то показались очертания мальчика, глубоко засевшего в душе скульптора. Кажется, никогда так много Марсель не работал. Он, преисполненный сил, получивший новое знание о том, насколько могут быть сильны человеческие стремления, насколько может быть крепким сам человек, не мог уже подвести Энтони. Мальчик заслуживал того, чтобы о нём помнили, чтобы хоть как-нибудь, но его след остался в этом мире. Эти стремления не должны были пропасть впустую.       Так из мрамора родился Энтони. Его изгибы, претворённые в жизнь, казались настолько восхитительными, настолько утончёнными, что Марсель невольно попятился, роняя инструменты. Одышка сжала горло, когда глаз снова и снова оглаживал неповторимое, прекрасное тело. Не хватало только лица, хотя его очертания тоже уже были доступны взору. Молодая, ещё даже не рождённая статуя, уже дышала, от неё тянуло и веяло мощной силой, заключённой в камне. Казалось, что не Марсель её вложил туда, а она сама рвалась в этот мир, стремясь покинуть камень, стремясь показать, что, как бы больно не было Энтони, он не сдастся.       Разглядывая получившуюся работу, Марсель бледнел всё сильнее. Его захлёстывало благоговение, и вскоре он осел на пол, сбрасывая строительные очки и вставая на колени. Душа трепетала, а сердце билось так быстро, что хотелось вырвать его из груди, но не потому, что оно причиняло боль, а потому, что хотелось поднести его в дар этой статуе, чтобы получить благословение того, кто достоин служить примером. Но сердце так и осталось в груди Марселя, ведь творение ещё не было закончено.       Осталось высечь лицо, которое отразило бы всё то, что тлело в душе Энтони, питая его жаром и силами идти вперёд. После тщательного душа, смыв с себя пыль, Марсель безвольно лежал в своей постели. Он уже толком не воспринимал реальность. Всё его внимание, все силы ушли на создание статуи, которую, кажется, никогда он не сможет затмить другой своей работой. Энтони был так ярок, так прекрасен, даже лишившись своего огонька, что при мысли об этом шли мурашки.       Но удача не всегда благосклонна. Новый сон открыл завершение этой истории. Марсель видел большой зал театра, где проходили последние репетиции перед скорыми выступлениями. Казалось, что он сам стоит на краю сцены, наблюдая за танцем, за Энтони. Даже с новым не очень знакомым партнёром он всё равно казался лучшим, самым чувственным и самым грациозным. Ощущение, что он парит над сценой, не касаясь её, не покидало, вызывая глубокий трепет. Только лёгкий страх сжал нутро, когда не знакомая друг с другом пара выполняла элемент с поддержкой.       И страх не был напрасным. Несмотря на опасения, Энтони всё равно доверил всего себя партнёру, но тот не смог его удержать, подняв на одной руке. То ли он оступился, то ли просто оказался слаб, но Энтони в любом случае упал. Раздался ужасный треск, а следом за ним отчаянный крик боли самого мальчика. Он кричал недолго, потом кусая себя за запястье. Крови не было, но Энтони больше не мог опереться на травмированную ногу. И далее было очень много воспоминаний из больниц, поликлиник, где все выносили Энтони один и тот же вердикт: — Вы поправитесь, сможете ходить и даже бегать, но о карьере вам придётся забыть, если не хотите сесть в инвалидное кресло.       И это действительно было так. Больше Энтони не вставал за балетный станок, не выходил на сцену и не посещал репетиционный зал. Он ушёл из театра, перед этим только увидевшись со своим возлюбленным. Энтони по-прежнему его любил, когда альфа лишь холодно ему посочувствовал, кивнув на травму и обещая прийти проводить на поезд. Он так и не пришёл. Энтони ждал его, несмотря на жару, несмотря на боль в колене, потому что слишком нагрузил его, пусть и ходил с костылями. Энтони ждал. Он видел в толпе Марселя, который сидел на скамейке, прикрывая ребёнка зонтиком от солнца, но не обращал на это внимания. Глупое сердце надеялось, что возлюбленный придёт, но его не было.       И сидя в вагоне Энтони долго плакал, пока сон не успокоил его, наконец-то принеся умиротворение. Его лицо было расслабленное и спокойное, даже не очень опухшее, хотя рыдания мягко сотрясали его тело даже во сне, а вскоре мальчик вовсе обрёл улыбку. Никогда раньше он не улыбался так, никогда раньше не знал такого отчаянья, никогда раньше не думал, что может вернуться домой таким способом, не принеся ни славы, ни известности, ни даже собственной гордости. Он мог вернуться лишь таким — мальчиком с травмой колена, который никогда более не сможет танцевать. — Простите, папа... отец, я подвёл вас, — прошептал он, на мгновения сбросив спасительный сон, но качка поезда быстро убаюкала Энтони вновь.       Теперь он был просто Энтони.       Марсель проснулся с его последними словами на губах. Он смотрел в потолок, ощущая соль на щеках, но больше слёз не было. Стояло раннее утро, а хотелось, чтобы оно никогда не наступало, хотелось, чтобы жизнь внезапно остановилась, отступила назад, к тому самому моменту, где Энтони ещё был здоров. Однако это было невозможно.       Зная, что должен делать, Марсель покинул постель и, не теряя времени, ушёл в мастерскую, надевая рабочий халат прямо поверх пижамы, в которой спал, надевая очки и беря в руки инструменты. Он не торопился, даже почти не задумывался о том, что делает, а из камня само выходило лицо, очень мягкое, умиротворённое лицо. Оно не выражало боли, не выражало страха, в нём читалась лишь печаль и спокойствие.       Лишь к вечеру окончив работу, Марсель остался стоять перед статуей, с улыбкой смотря на Энтони, когда на глаза наворачивались слёзы. Он выронил инструменты, отшатываясь назад и садясь на стул. Работа была окончена, как окончена жизнь самого мальчика, который так любил балет, который жил им, который... не знал иного существования. И сейчас на его умиротворённом, красивом лице тоже виделась эта любовь. Казалось, что вот-вот и по щекам статуи потекут слёзы. — Прости меня, Энтони. — Марсель вдруг поднялся, проходя к статуе и касаясь холодной, мраморной щеки. — Прости, что я не могу стереть твои слёзы.       И долго он ещё стоял перед мальчиком, долго касался его лица, любуясь его умиротворением, хотя слёзы так и не останавливались.