Стелле нравится

Стелле нравится бывать в архиве подолгу. Нравится тишина и размеренное спокойствие после опасностей и безумств очередной остановки Звездного экспресса, нравится еле слышное гудение систем охлаждения, уютный, приятный для глаз свет. Нравится с жадностью заполнять себя знаниями о мире — раз уж знаний о себе за душой просто нет, а ощущать себя лишь пустой оболочкой для Стелларона, бомбой замедленного действия угнездившегося где-то под ребрами, иной раз невыносимо. Стелле нравится Дань Хэн. Даже вечно хмурое, невыразительное — если не всматриваться ближе и глубже, конечно, лицо нравится, и нравится его чуть-чуть, незло поддразнивать, и иногда спорить о какой-нибудь книге ей нравится тоже, потому что он оживляется, он говорит помногу, хоть ненадолго выбираясь из-под маски, и в такие моменты кажется таким милым, что причина спора напрочь вылетает из ее бедовой головы. И мягкий плед на плечах, когда она засыпает над буквами ей нравится, и случайные — почти — соприкосновения рук наедине, от которых Дань Хэн тут же осекается, пальцы отдергивает с неловкостью и отводит в сторону взгляд. А ей напротив хочется вновь к нему прикоснуться. Стелле нравится и желать. Чтобы не чувствовать себя совсем уже безжизненной оболочкой без памяти и без прошлого Стелла лелеет каждое знание о себе, от любимой еды до любимых людей, она отслеживает каждое свое желание, баюкает его, смакует словно редкостное блюдо. Предвкушает и не спешит. Стелле нравится впервые прикоснуться к Дань Хэну по-настоящему. Нравится как от неожиданности застывает он истуканом, когда ее пальцы легко, почти невесомо касаются щеки, нравится как растерянным становится взгляд льдистых, прохладных глаз, пока она осторожно ведет по скуле, прослеживает тяжелую, упрямую линию челюсти и задевает уголок губ. Ей нравится что он не делает ничего чтобы оттолкнуть ее от себя или отстраниться. Стелле нравится чувствовать. Нравится, как гулко и быстро теперь колотится его сердце под свободной домашней футболкой, когда она, затаив дыхание, кладет на его грудь руку, и какое-то время оба они как будто не дышат, глядя на ее узкую, сильную ладонь на стиранной мягкой ткани, и его горло дергается, когда он тяжело выдыхает и сглатывает, а глазах мелькает что-то болезненное, ранящее словно осколки стекла. — Ты ведь не знаешь кто я на самом деле. — Я даже не знаю — что на самом деле есть я, — вырывается у Стеллы горький, надтреснутый смешок, и чтобы заткнуть, заместить эту неприятную мысль внутри, там где уже дремлет Стелларон, она сжимает щеки Дань Хэна в ладонях, накрывает губы своими и успевает даже удивиться, когда его губы размыкаются в ответ. Стелле нравится с какой жадной, грубовато-неосторожной силой он прижимает ее к себе, нравится как они задевают стол, что-то роняют с грохотом, пока она на ощупь пытается добраться до того, что он считает постелью, нравится сидеть на нем, упираясь коленями в сбитые уже простыни. Нравится как его член, горячий и твердый, через одежду прижимается к ее животу. — Мы не должны… — хрипло шепчет Дань Хэн ей в губы, но тут же послушно поднимает руки, позволяя ей стащить через голову футболку, взлохматив и так растрепанные уже ее пальцами темные волосы. — Ты не знаешь. Не понимаешь… Ты всегда будешь в опасности из-за меня. — Я и так всегда в ней, — пожимает Стелла плечами с обманчивой беззаботностью. — Чуть меньше, чуть больше… Не имеет значения. Жесткими, мозолистыми руками он с силой сжимает ее запястья, отводя от себя, и завтра, должно быть, останутся синяки, и это почему-то наполняет Стеллу странной радостью. То новое, жаркое, что принадлежит только ей — им — она хочет прочувствовать и запомнить. Сохранить. Преумножить в своей полупустой памяти. Дыхание его беспомощно прерывается, когда ее губы припадают к его шее, уязвимой, нескрытой как обычно высоким воротом, и следом к плечу. — Правила… чтобы рушить, — негромко и очень серьезно выдыхает Дань Хэн. — Сколько же раз я это повторяла, что даже ты выучил. — смеется Стелла почти беззвучно и весело, и ей до одури нравятся следы своих губ и зубов на его светлой, незагорелой коже. Словно гидравлическим клещами он вновь сжимает ее запястья, вынуждая лечь на спину, и она подчиняется. Медленно, издевательски медленно и педантично расстегивает одну за одной застежки, пряжки, пуговицы, избавляя ее от одного предмета одежды за другим. Так невыносимо медленно, что оставшись нагишом, Стелла начинает дрожать. — Холодно? — нахмурившись, Дань Хэн наклоняется над ней, вглядываясь в лицо с той заботой, что обычно так успешно маскирует за сдержанным безразличием. — Или… боишься? С трудом Стелла разжимает зубы, освобождая закушенную губу. — Жутко боюсь, — кончиком языка облизывает она ноющие, припухшие уже губы, и прежде чем он вновь успевает придумать себе что-то торопливо обвивает руками его шею. — Боюсь, что ты передумаешь. Или заставишь еще битый час уговаривать себя, а я… Я уже просто не могу больше. Ей нравится этот смешок, низкий, чувственный и очень мужской, сорвавшийся с его губ. Нравится как помещаются ее груди в его шершавых, грубых ладонях, нравится как тело под прикосновениями выгибается, напрягается струной, готовой вот-вот зазвенеть. Не нравится то, что на нем еще слишком много одежды. Стелла ерзает, пытается выскользнуть. — Не тяни, — почти просит она, когда Дань Хэн с силой прижимает ее обнаженные бедра к постели, сведя все ее попытки освободиться на нет. Остаётся только просить. — Пожалуйста, Дань Хэн. Поцелуи на шее, грудях, на напряженном животе — все, что ей достается, и это вновь заставляет ее ерзать, почти всхлипывать разочарованно. — Хочу попробовать тебя на вкус, — очень серьезно говорит он, обхватывая ее за бедра и опускаясь ниже. Прикосновение его рта заставляет Стеллу вскрикнуть от удовольствия, и ей нравится видеть его темноволосую голову между своих широко разведенных ног, но что-то заставляет ее крепко зажмурить глаза. Под веками в темноте вспыхивают и гаснут сверхновые, она не помнит как могло быть — и было ли — до, но сейчас узнаёт, наполняется заново. Удовольствие собирается обжигающей, разрывающей изнутри энергией внизу живота, заставляя ее вскрикивать и стонать, а потом в один момент, словно достигнув критической массы, превращается в ослепляющую, горячую вспышку. Все тело как будто превращается в чистый свет. Стелла хочет поднять руку ко лбу, чтобы вытереть пот, и только теперь понимает что пальцы ее запутались в темных волосах Дань Хэна. Она может лишь мелко дышать и дрожать. Снова его лицо — первое, что она перед собой видит, открывая глаза, чтобы осознать себя заново. — Все хорошо? — поднявшись на локтях, нависает он над ней, и от вида этой хмурой, озабоченной морщинки между его бровей ей хочется улыбнуться. Вместо этого она с силой тянет его на себя, и когда он рушится, стягивает с него штаны, обвивает ногами и руками. Смеется охрипшим голосом и тут же стонет, протяжно и низко, ощущая его в себе. Теперь хорошо. Стелле нравится это. Позже они так и лежат, переплетаясь как змеи, и когда Дань Хэн, наткнувшись взглядом на ее испачканный в его семени живот, делает неловкую попытку встать с разворошенной, влажной от пота постели, она рывком утягивает его обратно. — Я за салфетками, — вздыхает Дань Хэн, когда для верности она устраивает колено на его бедре с таким же веским как удар ее битой: — Нет! — У тебя что-то личное против салфеток, Стелла? — с очень серьезным видом приподнимает он бровь. Небрежно стерев все углом простыни, Стелла фыркает как зверек и прижимается еще ближе, еще теснее, и внезапно упрямый изгиб его вечно сомкнутых губ мягчеет в едва заметной улыбке, от которой что-то в ее груди ноет немного, не там совсем, где нашел себе место Стелларон. И Стелле слишком нравится эта его улыбка, незаметная, новая. Стелле нравится Звездный Экспресс. Стелле нравится быть с Дань Хэном. Стелле очень нравится… быть. Вот и все.