И плоть засочится вином

В воздухе витал непередаваемый жар. Пыльная духота будто предвещала дожди, что опустят дымный зной на землю, прибив к ней и песчаный туман, витающий в воздухе, однако на затхлом небе не было не тучки. Страшная напасть настигла всё. И животные, и растения горели в пелене слезливых от жара глаз… Но обитателям этой местности, похоже было всё равно. Тёмные одежды чёрными пятнами разбавляли пейзаж. Толпа хохотала, гудела и жужжала. Им было всё равно на засуху, им было отрадно вдыхать этот жар… Урожай выдался на славу. Сильные голоса звучали, будто песня урагана, а тысячи серых лиц корчили улыбающиеся гримасы. Блаженно. Большие блюда были полны вином, сладким, как юная кровь. Черпаки погружались на дно, поднимая на свет кипящее благословение самого бога и звенящим ручьём разливали горячее пойло по деревянным мискам, которые были расцелованы присутствующими с охотой много-много раз… А блюда всё наполнялись и наполнялись неисчерпаемым вином. Речь уже перестала напоминать таковую. Кажется, они понимали друг друга без слов. Внимание толпы было направлено на странного человека, чьи желтоватые зубы выражали бесконечную улыбку. Его лицо, тон кожи на котором больше уходил в серость и подавно уж не мог загореть, теперь было красным, подобным пойлу. Смеялся он тихо, но левый глаз его имел обыкновение всегда быть слегка прищуренным, выдавая некую взбалмошную нервозность. Весь в чёрном, с длинными рукавами и такими же серыми, густыми волосами… Он даже не вспотел. Человек был пьян, но по особенному. Приятное опьянение, после которого не будет болеть ни голова, ни совесть: чистая любовь. Взор весел. Он ожидал. Они все чего-то ожидали. — Всевышний дал нам это всё! Всевышний заполнил души вином! — пробежал короткий распев серого человека по толпе, на что она издала благодарный стон. Словно малые дети, они сложили руки на грудь и снова прильнули губами к душистому дереву, делая глоток за глотком… Все птицы погибли. Хилые тела не выдержали невыносимой жары и заполнили песчаные равнины своими трупами, что никогда не остыли. Их вскоре растащили кое-кто покрупнее, а их настигли хищники… И все они умерли, так и не заслужив благословения, так как жизнь их была напрасной. Смрад ознаменовал её конец. И от этого знак божьей воли стал ещё желаннее. Высокий крик пронесся над головой, и толпа задрала головы к небу, раня глаза колючими лучами небесного светила. В следующую секунду она закричала благоговейно, и в ответ поднялся хлопот тысячи ладоней. Они приветствовали небесную птицу, дарованную им свыше. Они были готовы отдать за это свою жизнь. О Каладий! Как скоро оно посетило их! Предзнаменование! Птица издала ещё один крик и начала снижаться. Она пропорхнула за спинами, задев крылом одну из величественных полос тёмного шатра, а потом села на высокий жердь подле занавешенного входа. Тогда все заметили, что сорока держала в клюве бусы… Из настоящего золота. В топле началось тихое ликование. Птица снова закричала, и блестящая вещица упала на небольшую, прикреплённую к шестам, железную тарелочку, прозвенела, как колокол ясным утром службы. Но о чём звонят колокола? Что предвещают они своим низким боем в столь обычный для людских забот день? Какая сила пробуждается в недрах от этих томных вибраций… И тут тяжёлый полог шатра открылся! Весь в такой же прекрасном золоте, весь облюбованный лучами света и разноцветными оттенкам вселенной вышел он — посланник! Сам сын божий! Толпа завизжала с новой силой, а высокий человек медленно взял с тарелки новое украшение, обрамляя им себе шею, а потом вознёс над головой руки в приветствии! Руки с шестью пальцами, руки рождённого богом! Благословлённого всевышним! Купаясь в лучах светлой веры, он будто танцевал на ветру, поднявшемся совсем неожиданно, закрутившим песчаные бури по свету, но не затронувшим уединённое празднество! Он что-то прокричал, на своём, на небесном, и толпа в экстазе потянула в боголикому свои руки!.. — Ла–ир! — выло болото страсти. Сорока пропела трижды. — Всевышний желает вина! Всевышний желает насытить землю! — изрёк он уже на человеческом и снова взмахнул руками, будто преумножая их количество вдвое. Все уже были готовы. Сын бога одним рывком сорвал ткань с шатра, и чёрная завеса открыла перед публикой человека на кресте. Благословенная жертва. — И дал нам Всевышний жизнь! И дал нам Всевышний кровь! И дал нам Всевышний вино! — повторил он трижды, протянув руку к толпе, стремившейся к нему. Ладони терзали его. — Так дайте же блюдо! Дайте же ему обед своей преданности! — с улыбкой прокричал сын Бога — Выпейте до последней капли! Растерзайте на куски во имя воли его! Они вкушали. В руки опустилось пустое блюдо из-под вина. Неисчерпаемость опустошилась в один миг визжащей в толпой. И он поднял блюдо над головой. — Так позволим ему насытиться! Позволим ему принять нашу преданность, дабы вновь и вновь быть желанными и благословлёнными! — сын бога выхватил из-под одежд клинок крылом, прорезавшим спину. И лезвие вошло в кожу. Оно пронзило и вытащило сердце, опустив его в пустое блюдо. Оно распорило живот, вывалив в него дымящиеся кишки. Оно порвало лёкие и срезало трахеи. Оно проникало повсюду. В воздухе стоял крик, но кричал не человек на кресте. Толпа была в экстазе. Огонь объял каждое тело, каждое красное лицо, их наконец прошибло на пот, на слёзы, на благую тошноту. Бог был близко. Они потянулись к происходящему. Они обступили распятое тело и начали обмывать лицо в крови из блюда. Они пили её, окунали в неё руки, потом запуская их в волосы и под одежду. Они страстно восхищались чужими лицами. Они возбуждённо рыдали. Они царапали свои лица, наслаждаясь каждой секундой поплывшего сознания. Они целовали шестипалые ладони и запястья. Они смотрели на сына божьего с бесконечным восторгом. Таким высоким… Таким светлым… Таким прекрасным… Он был таким всегда. Они верили. Они знали. И Отец Всевышний спустился к ним. И плоть засочилась вином.