Шоушенк 2023

— Таким образом, можно сказать, что из всех пенитенциарных заведений вам досталось одно из самых необычных? Я лениво приподнял веки. Солнечный луч заходящего солнца косо падал на роскошный ковер, попутно дробясь на рамке семейной фотографии. Фотография украшала массивный стол мореного дуба, над которым среди всевозможных дипломов, сертификатов и грамот выделялась медная табличка «D.N.Sc Альберт Кроун» и дальше, все как полагается. — Ведь, следуя предоставленной мне информации, можно заключить, что учреждение ИР-22/68, является едва ли не самым закрытым: ничего лишнего ни прессе, ни специалистам, доступ минимальный. Скажу прямо, если бы не просьба… — мистер Кроун многозначительно возвел глаза к потолку. — Я бы никогда… — Доктор, — уж извините, но для психиатра как-то многовато ненужных подходов. — Вообще-то, вы же понимаете, что это — тюрьма. Разумеется, доступ и должен быть минимальным. — Да я не про это, — поспешил с объяснениями Кроун. — Я всего лишь отметил, что в вашем довольно молодом возрасте Синод Епископов доверил подобную должность. Вероятно, и в этом тоже заключается особенность ИР-22/68? Даже не знаю, что и ответить вам, доктор. «Шесть-восемь» — так называют нашу тюрьму в сводках, справках и отчетах. Шоушенком ее прозвал персонал и заключенные. — Я не имею полномочий разглашать особенности функционирования учреждения, доктор Кроун, — наконец ответил я. — Давайте, остановимся на том, что это тюрьма, да, возможно, с одним из самых жестких исправительных режимов в стране, но, в общем и целом, это тюрьма. Да, аналогия с кинговским Шоушенком просто лежала на поверхности. Эту тюрьму невозможно было прозвать как-то иначе. Мне было двадцать пять, когда, окончив семинарию Римско-католической епархии в Олбани и получив там степень бакалавра, я решил посвятить всю свою жизнь служению. Если бы я произнес это вслух, милейший доктор Кроун моментально бы ухватился за это слово. Служение. Кому или чему? Понимаю, что мой ответ кинул бы черный шар в копилку плюсов и минусов моего ментального здоровья, но, тем не менее, ответ этот был бы на сто процентов искренним. Я желал посвятить всю свою жизнь служению Господу и всему человечеству. И именно в двадцать пять лет. Удивительно, что та моя прежняя вера была настолько непоколебима и сильна. Так что, когда мне предложили должность капеллана в государственном исправительном учреждении, попросту, в тюряге, я не раздумывал ни минуты. В Шоушенке нашлось место молодому, я бы сказал, пламенному, служителю, служителю не только Церкви, но и верящему в то, что абсолютно любого преступника можно наставить на путь истинный, перепахать его, и на свободу он выйдет с чистым незамутненным взором и добрым открытым сердцем. Возможно, доктор Кроун имел в виду именно ту особенность Шоушенка: не во многих тюрьмах есть свои собственные капелланы, жаждущие спасти всех подряд. Но нет, вряд ли. Доктору Кроуну далеко не двадцать пять, и он наверняка представляет, что такое педофил, отцеубийца или серийный маньяк. Разве их можно исцелить верой? — Скажите, какова была самая большая трудность в вашей службе? Вот и мягкий баритон доктора тут как тут. Самая большая трудность, мой дорогой доктор, это обязанность хранить молчание при том, что ты владеешь огромным пластом информации, безумными секретами и тайнами исповедей огромного количества человек. Ты молчишь, а хочется орать благим матом. И под обломками веры в Силу Господа голос твой становится слабым. — Если бы я мог облечь эту трудность в слова, доктор, — ответил я. — То лежал бы на вашей удобной кушетке в вашем кабинете, а, ни о чем не беспокоясь, попивал бы коктейль на Лазурном берегу. — Если так, — подхватил Кроун. — Наверное, можно сказать, что усталость, профессиональное выгорание… Отсюда и разные ваши фантазии и желания, да? Вряд ли Кроуну удалось заглянуть в меня так далеко. Несмотря на все свои дипломы, он был обычным человеком, не экстрасенсом. Да, психиатром, которому поручили провести со мной беседу и выявить, есть ли отклонения в моей бедной голове. Но проникнуть в мою душу, нет, я тоже умею ставить барьеры и защищаться. Конечно, я понимал, к чему он клонит. В Шоушенке был так называемый «Блок А» — крыло, где содержались преступники особого толка. Очень часто сильным мирам сего приходиться выполнять и черную неблагодарную работу. Разумеется, не своими же руками это делать. Такие руки находят в нашем Шоушенке — устранить неугодного политика, свалять компромат на кого-то, подбросить улики конкурентам в бизнесе или иной сфере влияния. Такие руки есть в Шоушенке. Сделают все быстро, чисто, не заморачиваясь на какие-то побочные эффекты, да еще и бесплатно. Ну, не совсем бесплатно, за разные плюшки и бонусы от тех самых сильных. Тот, длинноволосый тоже выполнял какие-то задания. Не скажу точно, что, но вот почему он возвращался каждый раз обратно в Шоушенк, я знал. Узнал я о той причине очень просто: на исповеди. Только душу мне свою открывал не сам длинноволосый, а предмет его воздыханий, причина, заставляющая его каждый раз возвращаться в тюрьму из свободного мира, хотя, казалось бы, — ты вышел, беги! , но нет, — как магнитом тянуло обратно, в мир камер, колючей проволоки и вышек охранников. Да, я заглянул в душу той причины, а, заглянув, ужаснулся ее темноте. «Он говорит, что любит меня, — шептал мне тот юноша, шептал сквозь резную перегородку исповедальни. — Любит меня, и заставляет делать странные, непонятные мне вещи. Секс… секс, это еще ничего, это еще можно перетерпеть. Но в время секса, он представляет, будто я его бессловесное животное. Например, щенок. Запрещает говорить, надевает ошейник, я хожу на четвереньках и пью воду из миски на полу. Там есть такая специальная комнатка, он ее получил за свои заслуги перед начальником, так вот, туда меня приводит, там ванна, душ, все удобства. Волосы мне сбривает все, там, моет меня пеной какой-то, я чесаться начинаю, а он смеется, хохочет, а потом, как ударит поводком по заднице и рвется ко мне, возбуждается. Член стоит колом… А самое противное, что я и сам возбуждаюсь, ошейник жмет шею, а мне нравится, он меня по загривку и по животу щиплет, треплет, потом … потом член мой сжимает, трет его, жестко, мне и больно и хочется еще и еще и сильнее и жестче…» Он шептал и сам дергался, раскачивался из стороны в сторону, я слышал его ерзанье по деревянной скамье, его всхлипывания и вздохи. Потом пошли и более детальные описания. Хотел его остановить, и не смог. Не смог, потому что понял, насколько бесконечно я слаб. И униженный этой своей слабостью продолжал слушать его горячечный рассказ. Я слушал его, а представлял себя. Вот он обнаженный, раскрашенный коричневыми полосками по лицу, как мягкий плюшевый щенок. Провожу по груди рукой, опускаю ее ниже. В руку сразу же прыгает его возбужденный член, набухший и влажный. Пах его гладкий, без единого волоска и этот самый возбужденный орган так сразу же нетерпеливо толкается мне навстречу. Здесь уже нет места нежности. Кусать, щипать, языком ощущать сразу пошедшую мурашками плоть, как бы издали отметить, что щенок уже повизгивает и подрагивает от возбуждения, но мне нет дела до его возбуждения, самое главное — удовлетворить себя. Даю щенку возможность сосредоточиться на облизывании. Он стоит на коленях, преданно глядя снизу вверх, работает ртом, из всех сил старается заслужить миску своих собачьих сухариков. Я уже сам толкаюсь нетерпеливо, хватить щенячьих облизываний, давай, дальше! Щенок хнычет. Но поздно, я контролирую его полностью — ритм, скорость, глубину. Волна жестокого пламени, начавшись с малюсенькой искорки внутри человеческого тела, прорастает огненной катастрофой, сумев сжечь попутно остатки разума и оставив после себя пустыню, которая моментально орошается каплями… белыми каплями ливня наслаждения и восторга. И я сломался. Меня не сломали исповеди педофилов, серийников и воров в законе. Мне было тогда все равно. А здесь, можете мне верить или нет, ваше право, доктор Кроун, профессор психиатрии и прочих наук, здесь сломался. Иссяк, как бы пошло это признание не звучало. Но вам не услышать моего признания. Не докопаться до причин моего ухода из Шоушенка. Не понять, почему разом, подписав все нужные документы, я ушел и из Шоушенка, и из Веры в Господа. Хотя, кто знает, может быть, можно уйти из Веры, а из Шоушенка — никогда. — Ну, что же, — доктор Кроун поднимается из-за своего шикарного письменного стола. — Я думаю, что наша беседа была довольно плодотворной и дала мне полною картину вашего состояния. — И каково же оно, доктор? — Официальное заключение я отправлю в Синод. Вам же отвечу, что никаких признаков отклонения в вашей психике я не нашел, вероятно, ваш уход со службы и из рядов священнослужителей обоснован депрессией и тяжелой обстановкой в учреждении ИР-22/68, а потому вам вполне доступна жизнь в миру, на любой светской должности. Выходя из такси возле своего дома, я уже знал, чем займу оставшийся вечер. В стоящем на моем столе ноутбуке уже наверняка скопились сообщения, типа: «Ну, милый мой проповедник, давай сеанс часиков в восемь? Плачу два косаря!» «Твой поросеночек желает быть оттраханным виртуально!» «Мы будем удовлетворять себя ручками во время твоего сеанса, монитор просто разорвет на куски от нашего оргазама!» Я надену свои кожаные стринги, а сверху… Ну не могу же я проповедовать без церковного облачения! Так что, сверху — ряса, белый воротничок, все как положено. А мой аккаунт «Шоушенк 2023» опять заработает нехилые денежки на людских пороках и страстях. «Вы полюбите человека, которым станете здесь».