Часть 1
29 декабря 2024 г., 22:19
***
Что там у тебя? Обиды? А ну-ка, покажи
Тревоги все давай сюда
Мне есть куда их положить
The Hatters — "Только позови"
Леонтьев не раз слышал утверждение, что далеко не каждые дружеские отношения способны выдержать первую длительную поездку. Как правило, именно благодаря таким совместным путешествиям человек предстает с той стороны, с какой раньше ты его не видел и даже представить не мог, и не всегда эта сторона придется тебе по душе. И сейчас для Леонтьева эти слова стали особенно актуальны, поскольку впереди его ждет тур по штатам Америки длиной несколько месяцев в компании не с одним и не двумя людьми, а с целой дюжиной. Отношение к этой поездке изначально оказалось скептическим. Леонтьев по своей сути отнюдь не экстраверт — для него возможность закрыться дома подальше от людей к чертям представляется лучшим вариантом для проведения редких выходных, а молчаливое общество в виде банок пива, гитар и видеоигр устраивает гораздо больше, чем шумные компании. Леонтьев понимает, что отсутствие личного пространства в долгосрочной перспективе плохо скажется на нем, его состоянии. И так пройдут ближайшие месяца, длинные дни и ночи. От этой мысли кровь стынет в жилах. Томное ожидание путешествия в компании близких людей Ренегат мог приравнять к ожиданию казни. Вечерние попойки стали некой традицией, и они устраивали их всякий раз, как собирались вместе. Перспектива ежедневных пьянок привлекала мало, ибо Саша в целом не любитель выпивать с кем-либо — ничем хорошим это не кончается. Он уже наперед мог предугадать, что будет происходить — предстоит переступать через пьяные тела, натыкаясь на чью-то блевотину и прочие неопознанные жидкости, в попытке дойти до туалета и проблеваться самому, чтобы на утро башка разрывалась от похмелья и запахов чужих тел, а потом слушать истории, кто с кем целовался, кто с кого спускал штаны, и тому подобное. Такую «романтику» Саша никогда не понимал, и ему по горло хватило тех несколько раз, когда он таки оставался выпить. Для себя Леонтьев решил, что друзья не могут быть собутыльниками — они либо собутыльники, либо друзья, а третьего не дано. Вскоре с таких попоек он стал уходить домой, благо, по этому поводу группа не давит и не настаивает остаться. Однако в этот раз уйти не получится, да и некуда, но и напиваться за компанию не лучший вариант, ибо слезать с алкоголя и возвращаться в нормальную жизнь после нескольких месяцев в таком темпе будет тяжко. Это, конечно, не единственное, из-за чего поездка намеревается стать тяжелым испытанием для Леонтьева, но по меньшей пере основная. Еще одна причина, почему Саша опасается больших компаний — люди слишком разные. В одном месте одновременно собрано с десяток личностей, и у каждого свои истории, привычки и тараканы в голове. Под каждого нужно подстроиться, а что-то ляпнешь невпопад пусть и не со зла, так потом в век не отмоешься. Леонтьеву кажется, что людям вокруг него общение дается гораздо проще, чем для него. Среди них он чувствует себя ущербным, с «дефектами». Там, где ему дискомфортно, другие чувствуют себя как дома, и не спешат поскорее уйти, чтобы закрыться по тюрьмам собственных квартир. Из-за этого жизнь проходит мимо него, или же это он проходит мимо жизни по собственной воле — трудно сказать. О том, что так тревожит, Леонтьев никогда не говорит кому-либо из группы, ведь знает, что получит односложные слова поддержки, которые в любом случае его не успокоят, потому и смысла делиться этим не видит. Да и, собственно говоря, что изменится? Никто ради него подстраиваться не станет, а уж тем более бросать пить одномоментно. Потому подготовка к туру превратилась в подобие подготовки к войне. Леонтьев потащил с собой все, благодаря чему мог бы сбежать от реальности на какое-то время — отцовский MP3 player, книги и журналы, блокноты с набросками песен. Защита так себе, но на большее рассчитывать не приходится. — Ты что, научную диссертацию какую-то отправляешься защищать? — захихикал Князев в аэропорту при виде содержимого леонтьевского чемодана. Из него буквально вываливались книги. — Ну мы всё-таки люди интеллигентные, сам понимаешь, — отшучивается Леонтьев. — Чем бы интроверт ни тешился, лишь бы не плакал. — Ой, пошел-ка ты нахуй. Ренегат на секунду — всего на секунду — задумался, что мог бы поговорить об этом с Князевым. Друзьями их можно назвать с трудом (слишком уж громкое это слово), однако между ними, он чувствует, нитью протянута особая связь. В этом парадокс — с кем-то менее знакомым всегда легче поделиться чем-то личным, нежели с дорогим и давно знакомым человеком. Около Князева всегда так спокойно и легко, будто Леонтьев разговоривает сам с собой. Правда, своими догадками поделиться он не решался, боялся, что окажется неправ и его наивность будет высмеяна. Необъяснимая тяга к человеку, с которым априори нет никаких шансов — жалкое зрелище. Андрей не отталкивает, но и не подпускает близко. И это было отвратительное чувство. Если остальные время от времени зовут на прогулки, в компьютерные клубы или бары, то Андрей — никогда. Он не рассказывает о себе ни грамма больше, чем Леонтьев его спрашивает, не стремится остаться с ним наедине, чтобы поболтать без лишних глаз. В общем, не проявляет особого интереса, а, значит, Саша в его глазах не был «особенным», каким тот очень хотел для него быть. Будто между ними проступила незримая стена, сквозь которую не пройти никак. Помнится, на одной из тех немногих попоек, на которых был Леонтьев, за неимением спальных мест они ложились по три-четыре человека на один диван или кровать. Так совпало, что единственное свободное место для Ренегата осталось около Андрея. Около него лежал и посапывал Горшенев, давно отрубившись. — Ляжешь? — спросил тогда Андрей. — Пожалуй, — ответил Леонтьев, который до той секунды собирался было уехать домой на такси, но в тот же миг он передумал. Он аккуратно прилег рядом, и тут же ощутил тихое дыхание со стороны. Сердцебиение участилось, когда Князев придвинулся чуть ближе и его тело оказалось почти вплотную прижато к телу Леонтьева. Тот мог чувствовать, как вздымается и опускается грудная клетка Князева, его малейшие движения. Кажется, никогда прежде и позже они не были так близко друг к другу, и было так странно и непривычно, что Саша, будто боясь спугнуть его, не рисковал сделать лишний вздох. — Неудобненько, да? — усмехнулся Андрей. — Ты почти всегда уходишь, наверное, не привык к такому. Для него в этом не было ничего интимного — Князь вообще человек простой, общительный, и для него понятие личных границ слегка размыто. Он спокойно впускал других людей в свое пространство, и поэтому его тон был непоколебимым, словно стеклышко, как если бы они разговаривали при любых других обстоятельствах. — Или ты пьешь где-то в другом месте? — через несколько секунд молчания, не дождавшись ответа, спросил Андрей. — Да нет... — Леонтьев замялся. — Чуждо мне это все, понимаешь ли... Я безнадежен, не так ли? — Почему ты так думаешь? — Не чувствую праздника, наоборот, как будто на казнь привели, — честно признался Леонтьев. — не подумай, дело не в вас, а во мне. Пытаюсь веселиться, но не получается, домой тянет... — Ты просто такой человек, Сашка, — Князев, улыбнувшись, повернулся к нему. — Все мы разные, и это абсолютно нормально. Я тебя не осуждаю. — Наверное, — односложно ответил Леонтьев, хотя в душе все переворачивалось. Для него эти слова были как упавший груз с плеч. Когда они уже доехали за арендованным автобусом, в этих раздумиях Леонтьев потихоньку готовится к отправлению, и для себя решает, что в этот раз он не будет отказываться от выпивки. Он выпьет столько, чтобы тоска отступила, а после со спокойной душой уляжется спать. Закончив все приготовления, ближе к вечеру группа отправилась в долгий путь на автобусе. Еще не успели тронуться, как Горшенёв уже достал две тяжеленные сумки с пивом, виски и водкой. Ночка обещает быть весёлой, как и последующие девяносто с лишним ночей. Такая обстановка удручает. Саша уже с десяток раз пожалел, что на свою голову согласился на это, но отступать уже поздно, и некуда. Как любит повторять отец: «смирись и расслабься»; собственно, ничего другого делать и не остается. — Ого, сам Мистер Трезвенник пожаловал на нашу вечеринку? — возгласил Яков, когда увидел бутылку пива в руке Леонтьева. — Типо того, — ответил Саша и посмотрел на Князя, ища в его глазах поддержку или нечто подобное. — Аж не верится, — Яков поднял стопку водки. — Ну-с, господа, за это надо выпить. За свержение леонтьевского целомудрия! — Ну ты и мудак, — засмеялся Леонтьев и сделал очередной глоток. Пожалуй, ему даже было весело. — В честь этого наш бар будет открыт до утра, — сказал Князев, глядя на Ренегата. В этот вечер, перетекающий в ночь, Саша чувствует себя свободно и ему почти не хочется сбежать. Он разговаривает обо всем, что приходит в голову, шутит и поет со всеми, в общем, делает то, что делают нормальные люди. И даже не чувствует себя обделенным вниманием со стороны Андрея — они подкалывают друг друга и смеются громче всех. Все так, как должно быть, я там, где я должен быть, успокаивает себя Леонтьев. Однако вскоре тоска таки возвращается обратно, хотя, в сущности, она никуда и не уходила, а лишь притаилась, дожидаясь, пока в автобусе заляжет тишина и тревога возьмет реванш. Ближе к пяти часам утра они останавливаются на какой-то заправке, чтобы сходить по нужде, покурить и перекусить. Не спят только Леонтьев, Князев, Сажинов и Щиголев, остальные же давно отрубились на полу и, кому повезло больше, в постели. По автобусу валяются пустые бутылки и банки, благо, Саша в достаточном здравии, чтобы собрать их, переступая через парочку спящих тел, и выкинуть в мусорный бак. Ночь встречает летним ветерком, что достаточно освежает разум после восьми банок пива — для окончательного отрезвления Леонтьев решает закурить. — Возвращаешься в строй? — спрашивает Андрей, вернувшись с заправки с чашкой кофе. — Пока не знаю, — неуверенно отвечает Саша. — и как ты это делаешь? Выглядишь так, будто не выпил ни грамма. Я-то, скорее всего, выгляжу как смерть воплоти. — Годы тренировок, но я не так уж горжусь этим. Ты выглядишь... будто тебя привели на обрыв и вот-вот столкнут. — Все так плохо? — Саша не понимает, что хочет сказать этим Андрей, потому настораживается. — Я заметил, что иногда ты замолкаешь и смотришь в одну точку, как-то испуганно даже, — говорит Андрей. — это проходит где-то через полминуты, но тем не менее. Вот и сейчас ты напряженный, хотя ничего такого не происходит. — Ну, это «вечеринка», так что я должен притворяться, что мне весело, — Леонтьев присаживается на ступеньки автобуса, и затем Князев подсаживается рядом. — но иногда накрывает по полной. Внутри все переворачивается, но приходится держать лицо в надежде, что никто не спросит, случилось ли что-то. — Мне это знакомо, — кивает Андрей, и его понимающий тон приятно успокаивает, даже убаюкивает. — но я лучше скрываюсь. — По тебе и не скажешь, — удивляется Леонтьев. — ты и вправду всегда так спокоен, в любой ситуации у тебя будто и мышца на лице не дернется, что бы ни происходило. — Тоже годы тренировок. — Знаешь... — Леонтьев подбирает слова. — кажется, что мне нигде нет места. Везде чувствую себя не в своей тарелке, поэтому и спешу побыстрее сбежать. Из-за этого так много упускаю, хотя никто и не настаивает, чтобы я уходил — я сам ухожу, по своей воле, а если все-таки пересиливаю себя, остаюсь и пытаюсь вписаться — так в один момент накрывает до слез. Замкнутый круг получается. Со мной что-то не так, но я не имею представления, как это исправить. — Ух, Сашка, не знаю, что и сказать, — честно признается Андрей. — А хочешь, завтра днем, когда доедем до штата, тайком сбежим в бар? — Вдвоем? — Конечно! Леонтьеву долго думать не приходится. — Хочу, спрашиваешь ещё.***
