Fateful meeting.

Я застыл. Словно что-то внутри меня оборвалось и тут же завязалось узлом. Сидел перед ней, только что поправил плед, пальцы всё ещё держали бинт на её запястье — и вдруг она это сказала. Спокойно, тихо, будто ничего такого. Но для меня это прозвучало, как выстрел. — Повтори. — мой голос… он хрипел. Даже не потому что я не понял — я понял. Просто не поверил. Она опустила глаза. Чёрт, даже не смогла на меня смотреть. Это пугало сильнее всего. — Я беременна, Джеймс. Сердце пропустило удар. Потом второй. Мне показалось, что грудную клетку распирает что-то огромное, что не может вылезти наружу, но и внутри не помещается. — Ты… ты уверена? — я ненавидел себя за этот вопрос, но он сам вырвался. Джесс едва заметно кивнула. Я видел, как у неё дрожат пальцы. Видел, как она сжала плед — до костяшек. И понял — она боится. Не беременности. Меня. Я сел на пол, просто — бух, и рухнул туда, как мешок. Прикрыл лицо ладонью. Не от шока, не от злости, а потому что слишком много чувств — и все с ножами. — Чёрт… — выдохнул. — Чёрт, Джесс… Молчание. Только Альпин шевельнулась где-то на подлокотнике, фыркнула, словно тоже ждала реакции. Я медленно убрал руку с лица и посмотрел на Джессику. Она сидела, будто жила на грани — готовая убежать, спрятаться, исчезнуть. Словно ждала, что я сорвусь. Что я скажу, что мы не справимся. Что я… — Ты дала мне это. — я ткнул пальцем в своё сердце. — А теперь ещё и это… — коснулся её живота. — Я… чёрт… я даже не знаю, как это… как сказать, как… Я не заслужил. Но я клянусь, Джесс, — голос дрогнул, — клянусь, я тебя не подведу. Ни тебя. Ни его. Или её. Я подполз ближе, обнял её за талию, прижавшись лбом к её животу. У меня дрожали руки. Всё дрожало. — Малыш… ты даже не знаешь, какой у тебя будет упрямый, чертовски преданный отец. И пусть весь чёртов мир снова полетит к чертям. Я никому не позволю забрать у меня их. Никогда.

Три дня спустя.

Я вел мотоцикл, будто сам дьявол мне в пятки дышал. Асфальт мелькал под колесами, и даже ветер казался недостаточно быстрым — я хотел домой. Впервые за долгое время это слово что-то значило. У меня за пазухой ворочалась Альпин, шевелилась, мяукнула один раз, будто напоминая, что тоже часть этой чокнутой семьи. Джесс прижималась ко мне сзади, крепко, до боли в ребрах. Её пальцы будто боялись отпустить — как будто я мог снова исчезнуть. Или как будто она могла. С каждым глотком ветра я чувствовал, как внутри что-то саднит. Тихо, глубоко. Я даже не понимал — это ярость, тревога… или просто страх. За неё. За того, кто внутри неё. Беременность. Это слово до сих пор звучало как чужое. Как будто я не заслужил его. Как будто кто-то, вроде меня, не должен был знать, каково это — держать кого-то своего, по-настоящему. Но, черт возьми, я хотел. Я хотел её. Хотел их обоих. Всю жизнь. Когда город показался на горизонте, у меня сжалось горло. Наш дом. Наша квартира. Та самая, из которой мы удирали от прошлого, как от преследующего зверя. Только теперь этот зверь жил внутри меня. Я остановился перед зданием. Снял шлем. Почувствовал, как лоб Джесс коснулся моей спины. — Мы дома, — выдохнул я, не зная, кому это больше нужно было услышать — ей или мне. Слез, придерживая Альпин, и обернулся. Джесс выглядела усталой. Но она улыбалась. Маленькой, упрямой улыбкой. Такой, которая спасала меня, когда ничего не оставалось. Я протянул к ней руку. — Пошли. Я стянул с мотоцикла сумку, где лежали наши жалкие пожитки: всё, что осталось от прежней жизни. От прежнего ада. Альпин теперь сидела у Джесс на руках, будто всё понимала — не шевелилась, только широко раскрытыми глазами следила за каждым моим движением. Я закинул сумку на плечо, перехватил её ладонь — не ту, что была перемотана, а здоровую. Сжал чуть крепче, чем нужно. Просто чтобы не дрожали пальцы. Мы вошли в подъезд. Старый, как мир, с облупленными стенами и тусклой лампочкой на втором пролёте. Он вонял сыростью и чужими жизнями. Но сейчас мне было плевать. Здесь были наши стены. Наш воздух. Наши призраки. Мы поднялись на третий этаж. С каждым шагом Джесс дышала чаще. Я чувствовал — и она, и я возвращались не только в квартиру. Мы возвращались в то, от чего бежали. В страх, в тени прошлого, в наши собственные ошибки. И вот я остановился. Дверь. Та самая. Потёртая, с той же вмятиной от удара кулаком, когда я не мог себя сдержать в одну из ночей. Скрип ручки знаком до боли. Доска пола внутри — тоже скрипела. Я выдохнул. Глухо, резко. Судорожно. — Ну здравствуй, дом, — выдавил я с усмешкой, почти беззвучной. Рука замерла на ключах, и я посмотрел на Джесс. Её глаза — уставшие, но светлые. — Ты готова? — спросил я хрипло. Она кивнула. И я вставил ключ в замок. Толкнул дверь плечом, впуская нас внутрь. Воздух был затхлый — будто квартира на всё это время затаила дыхание и только сейчас, вместе с нами, осмелилась вдохнуть. Я стоял на пороге, наблюдая, как Джесс медленно прошла вперёд. Её тонкие пальцы скользнули по спинке старого кресла, оставляя в пыли едва заметную дорожку. Она шла неспешно, как будто каждая мелочь здесь могла утащить её в прошлое: треснутая ваза на подоконнике, потёртый плед, неаккуратно брошенный на диване. Видел, как в её глазах вспыхивали воспоминания. Одно за другим. Молча, без слов. Там были и наши ночные разговоры под шорох дождя, и ссоры, полные злости и боли, и те редкие, драгоценные моменты счастья, когда казалось, что весь мир кончился за этими стенами, и мы остались вдвоём. Она подошла к кухне — крошечной, провела ладонью по обшарпанной столешнице. Лёгкая дрожь пробежала по её плечам. Я знал эту дрожь. Я видел, как её губы едва заметно дрогнули, будто она сдерживала слёзы. Я сжал кулаки. Чёрт возьми. Я хотел уничтожить эту боль. Убить всё, что заставляло её так смотреть на стены, как на призраков. Но я молчал. Потому что это был её бой. Её прощение. — Всё так же, — выдохнула она наконец. Голос был тихим, словно боевой шёпот. Я кивнул, чувствуя, как в груди завязывается тугой узел. — Всё так же… только мы другие, — ответил глухо. Она обернулась ко мне. В её глазах плескалась печаль, но и что-то ещё. Тёплое. Живое. То, что я так боялся однажды потерять. И я понял: нам не сломать это место. Мы не для того сюда вернулись. Мы вернулись, чтобы победить. Впервые — по-настоящему. — Мы дома, Джесс, — прошептал я, делая шаг вперёд, туда, где была она. — Мы дома. И теперь всё будет иначе. Я кинул на старый, просевший диван куртку, вытащил из сумки несколько свёртков и начал методично раскладывать их по местам. Всё выглядело так… обыденно. Как будто мы просто вернулись с долгой прогулки, а не пережили чёртов ад. Джесс возилась на кухне, аккуратно складывая принесённые продукты, вытирая тряпкой давно засохшую пыль с полок. Её движения были медленные, сосредоточенные, и я не мог отвести от неё глаз. Каждый её вдох, каждый неуловимый жест — будто отсчитывал время, которое теперь было только нашим. Альпин сновала между нашими ногами, виляя пушистым хвостом и время от времени подскакивая, словно хотела показать, что тоже участвует в уборке. Я слышал, как Джесс мягко смеялась, наклоняясь, чтобы погладить её — короткий, тихий звук, разрывающий тишину. Чёрт, я бы продал душу за этот её смех. И, может быть, уже продал, только не знал об этом. Таскал тряпки, мыл полы, прибирал вещи, но всё это делал, не отрывая взгляда от неё. Она… была другой. Вся какая-то лёгкая, воздушная. И в то же время — сильная до чёртиков. Беременная. Моя женщина. Моя семья. И я всё ещё не мог это до конца осознать. Внутри разливался какой-то странный, непривычный жар — не ярость, не жажда крови. Нет. Это была тишина. Спокойная, могучая тишина, которая медленно поглощала всё во мне, оставляя только одно — её. И ту маленькую жизнь, что уже жила внутри неё. Я почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки от желания защитить. От невозможности выразить то, что клокотало внутри. Только для неё. Только для них. Поднял взгляд, когда она обернулась, чтобы сказать что-то. И в тот момент я понял: я больше никогда не отпущу. Что бы ни случилось. Я бросил тряпку на старую деревянную полку и медленно подошёл к ней, будто каждый шаг отмерял внутренним счетчиком. Она стояла у кухонной стойки, вытирая руки о передник, — уставшая, чуть растрёпанная, но для меня самая красивая на всём этом проклятом свете. Взял её за руку осторожно, почти благоговейно, словно боялся снова причинить ей боль. Пальцы бережно обхватили запястье, уводя её ладонь ближе к себе. Я опустился ниже и поцеловал ту самую часть — там, где был ожог, где была и есть ужасная травма, теперь всё это заботливо обмотанное бинтом. Лёгкий поцелуй, почти невесомый, словно клятва на крови. Она вздрогнула, едва ощутимо, а я остался так, чуть склонённым, не отрываясь взглядом от её лица. Её глаза встретились с моими — глубокие, полные всего: и боли, и нежности, и страха. И любви. Такой бесконечной, такой чистой, что мне хотелось вырвать собственное сердце и отдать ей в руки. Я не говорил ни слова. Мне и не нужно было. В этом взгляде было всё. Вся моя жизнь. Вся моя душа. Вся моя любовь. Я медленно выдохнул, чуть сильнее сжимая её пальцы в своей ладони, и знал: даже если весь мир снова обрушится на нас — я выдержу. Для неё. Только для неё. Джесс слегка дрогнула, а я всё ещё стоял, почти не двигаясь, боясь спугнуть ту тишину между нами, такую хрупкую, будто сотканную из тончайшего стекла. Выпрямился, но руки не отпустил. Наоборот — переплёл наши пальцы вместе, сжимая едва крепче, чувствуя её тепло, её жизнь, её силу. Такую маленькую, но в сто раз сильнее меня. — Ты даже не представляешь, — хрипло выдохнул я, наклоняясь ближе, чтобы щекой коснуться её лба, — насколько я твой, Джесс. Насколько ты держишь меня живым. Она всхлипнула, тихо, почти беззвучно, и я почувствовал, как дрожь пробежала по её телу. Я крепче притянул её к себе, укутал руками, как будто только так мог уберечь от всего, что когда-либо посмеет снова причинить ей боль. — Слышишь меня? — продолжал я глухо, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая их запах, родной, сводящий с ума. — Ты моя жизнь. Моя семья. Мой дом. Всё, что у меня есть. Джесс кивнула, не отрываясь от меня, и я уловил её шёпот, такой слабый, но наполненный всей её любовью: — И ты мой дом, Джеймс… Я закрыл глаза, позволил себе прожить этот миг. Этот настоящий миг. Наш. И внутри меня что-то медленно начало замирать… не страх, не злость, а безусловное, полное, обречённое счастье. Потому что теперь я знал: мы уже не разобьёмся. Мгновение — и все изменилось. Моя рука рефлекторно прижала Джесс к себе, а сам я уже напрягся, как пружина, всё внутри обострилось до предела. Стук в дверь — короткий, одинокий. И сразу же тишина. Я резко повернул голову к Джесс, прижимая палец к губам в требовательной тишине. Ни звука. Ни полшага. Достав пистолет из-за спины, я скользнул к двери, двигаясь бесшумно, на полусогнутых ногах, каждый мускул натянут как струна. Сердце глухо бухало в груди, но движения оставались точными, холодными. Как в старые времена. Как в самые худшие. Резко распахнул дверь, направляя ствол на выход. Пусто. Только сквозняк, хлопнувший створкой где-то внизу. Только эхо собственных шагов в подъезде. И… коробка. Небольшая, черная, аккуратно запакованная. На крышке — знакомая эмблема: вытянутые крылья вокруг буквы «А». Мстители. Я сузил глаза, спуская ствол, но не убирая его. Оглядел всё вокруг, прислушиваясь — ни шороха, ни тени, ничего. Чисто. Пока. Наклонился, поднял коробку двумя пальцами, как змею за хвост, опасаясь подвоха, и медленно втянул её внутрь квартиры. Закрыл дверь ногой, не отрывая взгляда от странной посылки. Джесс стояла в коридоре, белая как мел, глаза расширены. Альпин, прижавшись к её ногам, тихо шипела. — Спокойно, дорогая, — выдохнул я хрипло, приближаясь и ставя коробку на стол. — Сейчас разберемся. Пистолет оставался в правой руке, пока левой я осторожно приподнимал крышку, готовый в любую секунду бросить чёртову коробку обратно в дверь. Все мои инстинкты выли на ухо: осторожней, ловушка, дерьмо какое-то. Но любопытство всегда было моей слабостью. И я приоткрыл её. Там что-то было. Что-то, что пахло новой бедой. Или нет? Я замер, вглядываясь в содержимое коробки, пистолет всё ещё был мёртвой хваткой в руке. Протез. Аккуратный, почти идеальный. Маленький, матовый, точно под размер потерянного пальца Джесс. И рядом — сложенная пополам записка. Почерк я узнал сразу: выведенные чуть наискосок буквы, дерганые, будто писались в спешке. «Прости. Я задолжал вам гораздо больше, чем это. — Тони.» Я уставился на эти несколько слов, чувствуя, как внутри медленно, с болью скребётся целая буря эмоций. Пальцы посильнее сжали рукоять пистолета, суставы хрустнули от напряжения. Какого хрена… Он всегда всё делал по-своему. Даже свои долбаные извинения умудрился превратить в жест, от которого перехватывало дыхание. Я медленно выдохнул сквозь зубы, заставляя себя убрать пистолет за пояс. Повернулся к Джесс. Она стояла, растерянная, словно боялась подойти. В глазах — робкая надежда, перемешанная со страхом. Я подошёл ближе, поднял коробку повыше, чтобы она увидела лучше. — Для тебя, милая, — голос мой всё ещё был хриплым, грубым. — Твоё. Джесс прижала ладонь к губам, сдавленно всхлипнув, а я, склонившись к ней, прошептал: — Всё исправим. Всё дерьмо, что с нами сделали… мы сами перепишем нашу историю. Я присел перед ней, аккуратно ставя коробку на пол. Руки дрожали чуть заметно — не от страха, нет. От чего-то гораздо большего. От осознания, что сейчас я могу вернуть ей хоть крошечную часть того, что у неё отняли. — Давай, крошка, — пробормотал я, осторожно беря её руку в свои ладони. Она доверчиво подалась вперёд, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Начал медленно разматывать бинты, слой за слоем, будто оголяя не только рану, но и всю ту боль, что жила между нами последние дни. Пальцы мои были аккуратными, насколько позволяла моя природа. Чёрт бы побрал, я вообще дышал через раз, чтобы не сделать ей больно. Когда последний бинт упал на пол, я увидел её руку — тонкую, нежную, со следами ожога и обрубком на месте пальца. Гнев внутри снова взметнулся, жадно раздирая меня изнутри, но я задавил его. Сейчас — не время. Я взял протез — маленький, лёгкий — и поднёс его к отсутствующей фаланге. И произошло что-то, от чего мы оба застыли. Протез словно сам понял, куда крепиться: с лёгким щелчком он примагнитился к её пальцу, идеально, без шва, без перехода. На наших глазах металл словно слился с кожей, повторяя её оттенок, линии, даже текстуру. Через несколько секунд невозможно было сказать, что этот палец — искусственный. — Охренеть… — сорвалось с моих губ. Джесс смотрела на свою руку, потом на меня. В её глазах плескались шок и слёзы — но теперь уже не от боли. Я не выдержал и осторожно провёл пальцами по её новой фаланге, будто проверяя, не сон ли это. — Работает? — хрипло спросил я. Она дрожащей рукой сжала мою. Лёгкое давление, тёплое, настоящее. — Работает, — прошептала Джессика, и на её губах впервые за долгое время появилась настоящая, усталая, но живая улыбка. Я притянул её к себе, зарываясь лицом в её волосы, впитывая запах дома, жизни, её. Моей, только моей Джесс. — Чёрт бы тебя побрал, Старк… — пробормотал я сквозь зубы. — Но спасибо.