красной ручкой на салфетках.

Мороз. Лондон. Октябрь. Беллатрикс самой себе улыбается насмешливо, очередную до кислого фильтра истлевшую сигарету в стоящую под рукой пепельницу бросая. В голове вновь всплывает болезненно-навязчивая мысль о том, что она обещала себе бросить эту дрянь уже несколько раз; первый — еще в школе, второй — в студенчестве и третий — потому что она попросила. Но Блэк эти мысли в очередной раз отгоняет, боясь самой себе еще больнее сделать. Последний год она вспоминает с щемящей тяжестью на сердце, что с дикой болью врезается в ребра, оставляя незаживающие кровоточащие раны. Взгляд сам собой падает на пачку любимых ванильных, и женщина, поморщившись, вытягивает еще одну — третью за вечер — тонкую трубочку с желтым наконечником. Тупая иллюзия спокойствия, что мгновенно разливается струйками по всему телу, греет такую же истлевшую душу. Грейнджер каждый раз кривила губы и ненавистно закатывала глаза, но уже никак не препятствовала. Понимала, наверное, что «заядлых курильщиков в преклонном возрасте» уже никак не исправишь, даже если начнешь прятать объект зависимости. А потом начала сама. Курила, порой, по пачке в день, оправдывая себя то завалом на работе, то проедающими мозг нервами. Присутствовало, впрочем, и то, и другое. И пусть где-то в глубине души Блэк отлично понимала, что работой, красным вином и до ужаса приторным вишневым «Винстоном» девушка безуспешно пытается заглушить гребаное чувство нехватки внимания, тоски и хоть какой-то любви, она ни черта не делала для того, чтобы помочь. Она пыталась говорить, пыталась заставить ее прекратить так себя мучить. Но разве есть смысл спасать того, кто не хочет, чтобы его спасали? Сердце болело и твердило упрямо, что есть. Октябрь буквально душит своей злостью и холодом. Беллатрикс кусает губы, сдирая тончайший слой кожи, и думает, что ее ошибка — неумение вовремя сказать «прости». Она будет молчать до последнего и закрывать глаза на очевидное, чтобы просто-напросто забыться и не думать. Она будет пытаться думать о чем угодно, но не о том, что кому-то рядом нужна ее поддержка и слова. Слова — вещь до абсурда ненадежная. Нужно хоть куда-нибудь двигаться и что-нибудь делать. Не получается. Не хочется. Откидывает темные кудри и, потянувшись, берет со стола помятую белоснежную салфетку. Разворачивает. В очередной раз усмехается своей дурости. Буквы уже слегка стерты и текст почти не разобрать. Урывками. Но вчитываться не приходится, ибо текст Белла помнит уже, кажется, наизусть. Стихотворение ужасно примитивное и похожее на все предыдущие, да и рифмы в нем почти нет. С каждым разом написанное видится ей все большим несуразным бредом:

Темной ночью, засыпая,

Резко вспомню твой я взгляд.

Темно-карий, чуть прищурый

И больной, честно сказать.

Отклоненные в правую сторону буквы привычно дрожат. Тремор в руках стал уже постоянным спутником ее черно-белой жизни, с каждым годом лишь усиливаясь; потому пришлось купить пару видов сильных успокоительных и снотворное. Блэк прикрывает глаза от резко накатившей усталости. Паршиво, но уже почти не больно. Она по вискам бьет нещадно, иногда отдаваясь в голове болью жгучей и недосыпом вечным. Кофе горчит на языке, но в горле никакого приятного тепла не ощущается. Когда целовала Грейнджер — вкус кофе насквозь пропитывал сухие губы, хотелось еще и еще, будто это — сильный наркотик, от которого и не избавиться больше. Что-то запрещенное законом и одновременно манящее, как те самые ее вишневые сигареты. Тем вечером поцелуи были такими же горькими и требовательными. Слова — откровенными и громкими. Гермиона будто старалась насытиться. Перед тем как… Через полтора часа — уютная постель и ее теплая рука на бледном лице, в качестве «прощального» жеста поглаживающая по острой скуле. Потом шепот: «я не справилась» и мягкие шаги из спальни прямо по ковру ко входной двери. Скрип ключа в замочной скважине. Дальше — белый шум и пустота. На следующее утро, сидя за ноутбуком на кухне, Белла найдет на столе салфетку. Красную. Грейнджер почему-то всегда писала ей на салфетках; оставляла короткие записки и дурацкие любовные послания, непременно пририсовывая в нижнем правом углу черной ручкой маленькое сердечко. Порой это были просто картинки — в основном, конечно, цветы. Она ведь так безумно любила красные розы. Надпись на салфетке гласила: «Не вспоминай. Больнее будет». В одной телепрограмме однажды сказали, что самоубийцы всегда все делают напоказ. Лгали. Она никогда и ничего не делала напоказ. Она всегда шла до конца.