Встреча

— Катерина Валерьевна! — Воропаев привычно тянет эти два слова, и она тут же оборачивается. Узнала, значит. — Александр Юрьевич, — она кивает ему, а он протягивает ей руку ладонью вверх. Не для пожатия, конечно. Катя вкладывает свою ладонь в его — все правильно, она давно уже не девочка, она давно уже не та серая мышь из каморки в кабинете директора — нет, она равный игрок, и Воропаев — явно не первый, кто слегка склоняется перед ней, целуя ей руку. Он касается ее кожи губами — все всерьез, никакого притворства, никаких глупых поцелуев воздуха над тыльной стороной ладони. Если сам протянул руку — то и иди до конца. Не хочешь — ну так сейчас рукопожатия гораздо популярнее. Ему это претит, но в его окружении все больше женщин, которые ждут от него не поцелуя, а именно сжатия их ладони. Ох уж это новое поколение министерских грымз! Катя разглядывает его будто с удовольствием, и Александр знает, что она видит: он почти не изменился, все такой же поджарый, и в волосах практически нет седины, так, буквально пара прядок. Воропаев все пытается вспомнить, когда он видел ее последний раз. Кажется, на каком-то приеме у Ждановых, куда Павел чуть ли не шантажом заставил его прийти. Шантажист из Павла, конечно, был так себе, но Александр сам немного поддался, пошел на уступки; в конце концов, они много лет были со Ждановыми не совсем уж чужими друг другу людьми. Сколько с тех пор прошло? Лет десять? Или все пятнадцать? Он подхватывает с подноса у официанта два бокала шампанского, передает один Кате. — Госпожа Жданова. Она смеется, и на них, кажется, даже оборачиваются. — Я давно уже снова Пушкарева, — поясняет Катя Воропаев поднимает бровь в удивлении. Нет, конечно, он знает, что они с Андреем развелись, еще бы он не знал! Но до сегодняшнего момента Александр не слышал о том, что она сменила фамилию. Фамилия Ждановых, даже не принадлежи Катя больше их семье в прямом смысле, открывала множество дверей. — Я не знал, — говорит он, салютуя ей бокалом. Наверное, стоило бы извиниться, но извиняться ему совершенно не хочется. — Вряд ли вы следили за моей карьерой, — отмахивается Катя, и теперь уже смеется он. Потому то да, он следил. Не пристально, но так, изредка поглядывая. Отмечая ключевые вехи. Слегка интересуясь раскладом ключевых фигур вокруг. Но за все это время Воропаев даже не обратил внимания на то, что Катя снова Пушкарева. Впрочем, приказов о ее назначениях он не видел, ему обычно сообщали о ее возможных новых должностях еще до ее вступления в эту должность. — Я обещаю быть более внимательным, — усмехается он, и Катя салютует ему бокалом в ответ. — Я слышала, что вы без пяти минут уже министр, — говорит она. И Воропаев пытается уговорить себя, что ему не больно. Совсем не больно. Не от нее. — А вы научились кусаться, Екатерина Валерьевна, — серьезным тоном отвечает он. — Простите, — она как-то вдруг тушуется. — Я… я слышала разное, но я всегда считала, что вы успешны. В конце концов, вы целый замминистра, и уже достаточно давно. Он смеется, потому что он вдруг снова вспоминает ту девочку из каморки, что сбивала его с ног не раз. Милая девочка среди зубастых акул. Катя и сейчас играет во взрослые игры, будто не понимая их смысла. Невозможно лавировать, лишь угадывая, куда безопасно наступить. — Как вас еще не сожрали? — тянет Воропаев. — Вы же с вашей наивностью так легко могли бы стать чьим-нибудь обедом. Он вдруг думает, что он бы не отказался сам ее сожрать. Фигурально, разумеется. Или, наоборот, такую, как Пушкарева, было бы интересно двигать по шахматной доске. — Так что там с вашей министерской должностью? — переспрашивает Катя, и Александр видит в ее взгляде искренний интерес. — Просто на одного министра приходится пять-шесть замов, — скалится он. — Не у всех получается выгрызть себе кресло. — Да чтобы у вас — и не получилось? Воропаев забирает у нее пустой бокал и, пользуясь ситуацией, отворачивается на секунду. Да что она понимает? Или понимает как раз слишком много? Он и так прыгнул выше головы. Он выгрызал свое место практически снова с нуля — так много всего он ухитрился потерять. И та история с проигранными в казино деньгами и испорченным оборудованием ему аукалась еще долго. И хотя Воропаев всегда считал себя самостоятельным игроком, но после того, как Ждановы от него отвернулись, оказалось, что заодно с ними отвернулись еще несколько человек из тех, кого он вполне уверенно мог назвать своими союзниками. Своими, а не ждановскими! А еще его гребанный характер, зачастую играющий ему в минус! Воропаев ухитрился, конечно, не прямо перейти дорогу — где бы он сейчас был, если бы перешел дорогу! — но немного помешать разным серьезным людям. Очень серьезным. И очень влиятельным. — Меня не жалуют там, где принимаются решения, — отвечает он. — Я слышала, что вас выгоняли из приемной Сергея Семеновича, — говорит Катя, слегка улыбаясь. — Врут, — смеется он. — Меня выгнали от Дмитрия Анатольевича. И она смеется вместе с ним. — А еще Кира, — зачем-то говорит Александр, и Катя немного спадает с лица. Он корит себя, что вообще об этом сказал. Зачем? Кому это интересно? Катя наверняка знала, что после ее развода со Ждановым Кира несколько раз снова сходилась и расходилась с Андреем. Наваждение какое-то! Александр давно бы махнул на все рукой, но Кира потом приходила к нему. Разбитая, снова и снова переживающая очередное расставание, какое там уже по счету? И снова готовая прощать и начинать все сначала, стоило лишь Жданову намекнуть на то, что он не против попробовать еще один раз, уже последний, точно-точно последний! И Кира в тот первый весенний день собрала чемодан и улетела в Лондон. К Андрею. Потому что вдруг стало понятно, что Жданов, который и так почти все время проводил в Лондоне, теперь совершенно не собирается никуда возвращаться. Воропаев за без малого сорокапятилетнюю Киру, конечно, не отвечал. Но это оказался просто очередной гвоздь, вбитый то ли в крышку его карьерного гроба, то ли кинутый ему под ноги, чтобы он непременно на него наступил. Ему снова припомнили слишком много всего — и Гарвард, и то, что Павел с Маргаритой много лет живут в Британии (хотя при чем тут он и Павел!), и что «ЗимаЛетто» давно переехала вслед за Ждановыми. Он просто читал в глазах у всех лишь один вопрос: «А ты, ты сам надолго тут?». — Простите, Александр Юрьевич, — говорит Катя. И Воропаев понимает, что она извиняется не за свой вопрос. Она просит прощения за то, что тогда встала на пути у Киры. За то, что все равно в итоге оставила Андрея. Такое не прощают. Но он также знает, что Кира — взрослый человек со своими решениями. И Андрей тоже. И никакая Катя Пушкарева точно не несет ответственности за все происходящее. — В этом нет вашей вины, — отвечает Александр. А потом все-таки немного кусается: — Почти нет. И Катя снова смеется. И он ловит себя на мысли, что ему нравится слушать ее смех. Ему нравится стоять на этом дурацком приеме рядом с ней и у всех на виду. Ему даже нравится думать, что они могли бы уйти отсюда. Вместе. И эти мысли совершенно непростительны. Потому что он должен не стоять с ней, а крутиться рядом с нужными людьми. Он планировал обсудить в неформальной обстановке пару вопросов с министром из смежного ведомства, в крайнем случае — с кем-нибудь из его замов. Воропаев столько всего собирался, но все, чего он действительно хочет, — продолжать нелепый и совершенно бесполезный, бессмысленный разговор. Катя извиняется, когда к ней подходит какой-то знакомый, не обращающий внимания на Воропаева. Он проглатывает недовольство. Потому что помнит этого человека, и ссориться с людьми со Старой площади ему сейчас совершенно не с руки. Не его уровень. К сожалению, уже давно не его. Воропаев отходит к паре знакомых, потом перебрасывается несколькими фразами с малознакомыми людьми из Министерства, кивает кому-то, здоровается, пожимает руки, пожимает (не целует! больше нет!) руки каким-то женщинам из мэрии и Счетной палаты. Он пьет шампанское бокал за бокалом, так и не съев ни одного бутерброда, и все время пытается найти Катю взглядом. Он спрашивает себя, зачем она ему вообще нужна? Стоит ли возобновлять это знакомство в открытую? Когда-то он сам не отказался бы от такого помощника и соратника (и что уж там, не отказался бы и от такой любовницы!), но теперь Катины карьерные возможности очень высоки. Они с ней сейчас почти равны. Почти, но Воропаев четко понимает: еще год-другой — и она будет выше его по статусу. Даже, прикидывает он, Катя могла бы справиться за полгода. У нее бы получилось. Получится, поправляет он себя, снова пытаясь найти ее в толпе. И, конечно же, не находит. Он говорит себе, что, возможно, Катя уже отправилась домой. Возможно, даже не одна. Или ее забрал кто-нибудь. Есть же у нее кто-то. Не он, точно не он. Воропаев говорит себе, что и ему самому давно пора уже либо вызывать своего водителя, либо заказать такси. Завтра от шампанского будет болеть голова. Завтра к тому же ему будет ужасно стыдно за собственные мысли. За все то, о чем он думает, когда пьян, потому что трезвый он контролирует себя гораздо лучше. Он даже размышляет, что мог бы написать ей, у него в телефоне забит ее номер, который она не меняла много лет. — Прочь из моей головы, — говорит он, уже плохо контролируя ситуацию вокруг. Ну услышит его кто-то — да какая разница! — Александр Юрьевич, — Катя легко касается его плеча, но он и так уже замечает ее, он давно привык ее замечать. Она осторожно забирает у него из рук бокал и делает небольшой глоток. И Воропаев не знает, что думать. Это легкий флирт? Пушкарева флиртует с ним? Или пытается позлить, как делала это всегда? Намекает на то, что ему уже достаточно? Так он и сам прекрасно знает, что ему уже давно достаточно. Ему еще лет пятнадцать назад было достаточно. Или десять. Или все двадцать — когда он там встретил ее в первый раз? — Подвезти вас? — спрашивает он, чтобы спросить хоть что-то. Она смотрит на него с изумлением. Будто он настолько идиот, чтобы сесть за руль. — Я вызову водителя или закажу такси, — поясняет он. — Если вас это не затруднит, — отвечает наконец Катя, и Александр чуть не вскидывает радостно кулак вверх — по крайней мере, здесь она одна, и за ней никто не приедет. — Водитель или такси? — небрежно спрашивает он, загадывая, что если Катя предпочтет его водителя, то это будет означать возможность следующей встречи. — Думаю, такси, — говорит она, и не успевает он расстроиться, как с хитрой улыбкой договаривает: — вдруг ваш водитель слишком болтлив. Воропаев вскидывает бровь. — Не хочу оставлять вас одного в таком состоянии. Он хочет ей сказать, что она ему ничего не должна и никогда не была должна — ну разве что должна была не развалить его компанию. Он хочет сказать ей, что совершенно не нуждается в ее жалости. В ее помощи. Вообще в ней. Но Катя просто берет его под руку, и ему ничего не остается, как идти с ней к выходу. Воропаев дремлет в такси, привалившись к ее груди — когда еще такое удастся провернуть. Она легко гладит его по волосам и шепчет что-то вроде «Саша, Сашенька» — ему так лень открывать глаза и вслушиваться. Он думает, что не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась. Он думает, что у него нет никакого права приглашать ее к себе — разве готов он снова оскорбить ее подобным намеком? Он думает, что утром он будет жалеть обо всем, и уверен, что она, конечно же, жалеет уже сейчас. А потом Катя говорит ему: — Я знаю, что ты не спишь. И ты не настолько пьян, как пытаешься показать. И, Александр Юрьевич, мы уже приехали. Конечно, она его роняет, пока они выбираются из такси. Конечно, она его роняет в подъезде, Александр плохо понимает, за каким хреном она поперлась с ним вместо того, чтобы ехать к себе домой. Конечно, он роняет ключи от квартиры, и они сталкиваются над ними лбами. И кто кого роняет первым на его кровать, Воропаев уже не думает. И находя Катины губы, Воропаев еще успевает подумать, что в конце концов он готов смириться с тем, что он так и не станет министром, если, например, главой какого-нибудь из министерств станет его жена. Он почти уверен, что она согласится. И не только на пост министра, но и стать его женой. Особенно если он спросит об этом все-таки не сегодня. Но однажды — точно спросит. Уже совсем скоро.