Воровка виниловых пластинок

«Лето – время, когда всё ожившее после весны начинает давать свои плоды и радовать ими жителей провинциального городка совсем мёртвой страны. Ещё эта пора для новых увлечений, знакомств, бешеной автомобильной скорости, нескончаемого количества алкоголя, бесконечного случайного секса в туалетах местных баров и красивых золотисто-малиновых закатов.» Так думал Марк, владелец небольшого магазинчика, рано утром открывая его двери и по привычке протирая указательным пальцем, собирая налетевшую за ночь пыль, корешки картона виниловых пластинок, что украшали витрины. Сначала Марк уделял своё внимание дискам, только потом закуривал сигарету прям в пространстве магазинчика и кивал в такт композиции, что была поставлена на местный проигрыватель. Марк всегда знал одну вещь – чтобы привить любовь прохожих к музыке, нужно продемонстрировать физическое воплощение привязанности к ней, поэтому паренёк смело доставал винил из картона, который располагался на полке б\у, и позволял звуку завладевать бетонной коробкой, выкрашенной в мятно-серый цвет. Новенькие пластинки парень не трогал. Считал это неэтичным – освобождать картон от полиэтиленовой плёнки преждевременно. Да и какой покупатель захочет приобрести уже использованную вещь? «С пластиночкой как с девочкой - она должна быть целочкой.» - рифмовал владелец магазина и делал затяжку, выпуская кольцо табачного дыма из сложенных в трубочку губ. К своему не совсем уж и зрелому возрасту, Марку было 25, паренёк имел всё самое необходимое, радовавшее его душу – собственную машину, достаточное количество единомышленников, вышедших из местного института, в который когда-то поступили ребята, совсем не знавшие кем они хотят стать после окончания школы, квартирка-студия, где царил холостяцкий порядок (женская половина общества назвала бы данный вид расположения вещей «свинарником» или «беспорядком»), устоявшийся вкус в музыке, как и в одежде, точный запах подходящего ему парфюма, ноутбук, в котором хранились редкие записи его мыслей, скачанные игры для досуга и папка с порно-роликами, изрядное количество дам, имевших статус «бывшие» или «очередные», и собственную недвижимость, выделенную для продажи виниловых пластинок. Единственное, чего у Марка не было, это трепетного ощущения внутреннего защищённого мира, который остался в его детской комнате. Семья парня была достаточно влиятельной фигурой в процессе индустриализации провинциального городка и имела нехиленькую крышу над головой – трёхэтажный коттедж на окраине города. На третьем этаже и находился недостающий Марку его мир в виде просторной комнаты – достаточно большого размера мансарда, окна которой выходили на разбитый искусственный лесок, что располагался в посёлке бизнес-класса. Марк кое-что забрал из комнаты, надеясь, что некоторые вещи смогут протянуть невидимую нить, хранившую ощущение сакральности, прямо к дому. Он лишил стены когда-то своей детской мансарды телескопа, компьютера, семейных фото в рамках, мольберта и большой коллекции книг русской классики. Младшему брату Мише Марк оставил подаренные шахматы с мраморными фигурками, гантели и плюшевый плед с монстром Джеймсом Салливаном, тысячу раз спросив перед этим «Малого» о том, хочет ли тот что-нибудь ещё. Но у «Малого» был абсолютно другой спектр интересов. Тот восхищался Коби Брайантом и мечтал овладеть «Слэм-Данком», пропадая после занятий в школе на тренировках и забивая болт на государственный экзамен. Хотя, признаться честно, «Малой» был рад одеялу. И после уезда старшего брата из дома Миша любил накрываться им, и, пока никто не видит, особенно Алиса из его класса, утыкаться в ткань пледа и скучать по Марку, иногда награждая ткань эмоциями, принявших статус «мужская слабость». «Малой» частенько вспоминал совместный просмотр этого мультика со «Старшим», когда тот накупал разных чипсов, сухариков и газировки, и тосковал по временам, которые уже забрали и унесли за собой далеко эту детскую беззаботность и отсутствие тревоги по любому поводу. Кстати говоря, мальчишки были абсолютно не похожи между собой. В Марке текла шведская дедушкина кровь, наградившая парня светлыми волосами и голубыми глазами. Это сочетание цветов повлияло и на характер – сдержанный, рациональный, местами хладнокровный, и достаточно мужественный. В Мише же текла сумбурная смесь «всех и вся», подарившая ему кудрявые волосы, карие глаза, взбалмошный характер и весьма привлекательное для женской половины общества чувство юмора, которое иногда мешало юноше, ибо тот, озвучивая очередную шутку, мог забыть о чувстве такта, привившее мальчикам с детства, и личных границах, о которых так трепетно кичилась матушка, каждый раз подавая пример тем, что стучала в их комнаты, прежде чем войти, и никогда не отвлекала сыновей от «важных дел», если заставала их за просмотром баскетбольного матча, написанием картины, чтением, наблюдением за звёздами через линзу телескопа и так далее… По окончанию института, когда паренёк с выгоревшими на солнце белыми волосами держал красный ненужный ему диплом специалиста иностранных языков, отец, будучи очень занятым и серьёзным дядей, как называли его друзья Марка, позволил своему старшему сыну выбрать подарок самому, поощряя таким образом его успешное завершение высшего учебного заведения – обзавестись собственной яхтой или же стать владельцем небольшого помещения. (Отец всегда был уверен, что недвижимость принесёт финансовые плоды, и он был прав, но всё же делал ставки на яхту, ссылаясь на «оставшееся детское шило в жопе» сына.) Естественно, Марк выбрал второй вариант, игнорируя наставления отца о том, чтобы сделать из его подарка в виде четырёх бетонных стен магазин для рыбалки и охоты. (Для занятого и серьёзного дяди, как и для его коллег, это было бы весьма удобно. Зашёл, набрал крючков и удочек за счёт заведения и вышел, кивнув сыну мол «Трудись дальше».) Игнорирование отцовских желаний и неосознанных манипуляций давалось парню с трудом, ибо отец, имея властные бразды правления над своей семьёй привык, что все родные ему люди слушают его во всём и потакают, не смея высказать мнение «против». И, действительно, Марк слушал отца во всём – поступил туда, куда, как казалось родителю, ему нужно поступить, учился так, как ему нужно было это делать, но, если дело касалось творческой жилки, то парень, наслушавшись в юношеском возрасте «Pink Floyd» (диск он позаимствовал у одного из своих друзей) уловил точную струю протеста, защищая таким образом не только свой музыкальный вкус, но и часть собственных интересов. Ещё будучи мальчишкой, Марк определил свой круг близких людей. Они не имели статуса «золотых детишек» и не подходили под «сводки приличных юношей» по мнению отца. 14-летний Марк курил со своими приятелями хороший сорт, слушал с ними рок 70-ых годов и представлял себя свободным. Кстати говоря, очень легко было уповать на какую-то эфемерную независимость, когда в твоей детской комнате есть абсолютно всё – и новенький компьютер, и двуспальная кровать, и игровая приставка, а запах только что приготовленного вкусного ужина, сделанного мамиными заботливыми руками, витает в мансарде, лаская нюх, одновременно заставляя урчать желудок. Друзья же Марка мечтали, скорее, не о свободе от финансовых оков, а, наоборот, о денежных кандалах – в этой единственной теме мнения устоявшейся мужской компании расходилось. В других же аспектах, касающихся сфер искусства, а именно – женских тел и музыки, ребята твёрдо были связаны общим вкусом, соединяющимся в едином понимании. В школьные годы наблюдали за хорошенькими девочками, не в силах контролировать следы утреннего пубертата на ещё совсем недавно выглаженной матерью простыни (стоило такой хорошенькой девочке с класса посетить сны Марка), делили диски между собой, слушали музыку «протеста» и высказывались, ощущая прилив неосознанного вдохновения от композиций. В студенческие годы трахались с хорошенькими девочками, оставляя уже созревшие белые следы на недавно посетивших горячий душ благоухающих разных женских телах, делились треками между собой, сбрасывая ту или иную композицию в личный чат, всё также слушали музыку «протеста», разбавляя в голове полку «рок» другими жанрами, и иногда высказывались, ощущая осознанный прилив вдохновения, параллельно потягивая виски в местном баре. Марк был избалованным ребёнком для среднестатистических смертных. И таким же избалованным юношей. На самом деле парень просто привык к хорошей жизни и редко задумывался о том, какого живётся людям с низким достатком. Несмотря на это, финансовый вопрос не являлся трещиной в дружбе Марка с его приятелями. Ребят объединяла музыка, полностью стирая все глупые предрассудки и стереотипы. С детства юноша привык получать из рук отца качественные вещи, будь-то новая лицензионная игра на приставку или книга из ограниченной коллекции редкого издания. От этого юноша мог неосознанно проецировать уровень качества вещей на недорогих сердцу Марка людей. Девочки, делившие с ним спальное место на одну ночь, отличались симпатичными мордочками и привлекательными формами, а на их воспитание и образованность Марк закрывал глаза, чувствуя прилив азарта от пребывавшего в его организме годного алкоголя. Благо, парень не стал эгоистичной свиньёй (следует отдать должное литературе Достоевского, Чехова, Гюго и доброте матушки Марка, которая удивляла сына своим светлым, бескорыстным отношением к окружающим, даже тогда, когда они делали ей больно, ссылаясь на то, что жёнушке богатого мужичка всегда «проще» жить). И в основном, оставаясь, естественно, джентльменом, Марк не воспринимал женский разум за что-то такое, что может открыть ему новое и неизведанное. Поэтому даже в диалогах с девушками, которых он рассматривал не только лишь как сексуальный объект, парень обычно не вникал в их суть. Кивал, слушал и мысленно делал выводы о недостающем уровне ума и их начитанности. Это продолжалось ровно до тех пор, пока хладнокровному Марку, искренне ловящему кайф от композиции, что заполняла пространство магазина, не попалась на глаза девочка-беспризорница, которая попыталась своровать виниловую пластинку в его собственном владении. «Лето – самая ебаное время года из всех, которое только мог придумать Господь Бог, полностью положив свой непорочный хуй на таких, как я. Заставляет почувствовать себя ещё ненужнее и грязнее. Тринадцатилетние шлюшки в нашей чудо-дыре и то чище. Вечный пот. И жажда. А теперь и косые взгляды прохожих на мой мальчишеский видок. Надо бы искупаться в местной речке и проигнорировать всех. Грёбанные трусы сжимают мою задницу так, как это делают щели в деревянных стульях. Ещё этот топ сползает вниз. Для какой жирухи он был куплен? Надоело перевязывать эти лямки. Когда-то они были белыми… Ха-ха. На мне всё становится грязным, потому что это я. Интересно, когда-нибудь у меня будет красивое бельё, как у тех тёлок, что сияют своими ровненькими ебальниками на рекламных щитах? Найди своего папика, Лийка, хотя, даже самый слепой и старый папик не захочет вставить в тебя свой член. Кто это сказал? А, этот… Данила. Хуила. Лох. Ты, Данила, сейчас едешь в этой рухляди, а я свободна, как птичка в полёте. Так что срать мне на этого папика. И на лямки. И на трусы. И на косые взгляды. И на пот. А тебе Данила, кстати, папик бы сейчас не помешал. Когда ты свободен, Данила, тебе никто не нужен. Даже мама. И папа… Ой, хер с ними, со всеми. Оу, собачка срёт. Её дерьмо преет так, словно наша полоумная воспиталка сходила в толчок и забыла смыть за собой, за что её наказали грозные девочки и опрокинули её головой вниз прямо в своё говно. О, как и меня когда-то, хах. Лошара ты, Лия. Какая же ты говно-лошара. Хочу курить. И помыться. Ёбаное лето. В рот его. Хотя, я свободна. Спасибо, лето.» Так думала девочка Лия, которая ушла далеко-далеко от детского дома, в котором она провела 17 лет. Каждое лето группы, в том числе и ту, в которой закоренилась сиротка Лия, отправляли в местный лагерь за город. Во-первых, чтобы воспитатели отдохнули и забыли на три месяца лица беспризорников, которые не блистали ни умом, ни характером, ни аристократичными манерами поведения, а, во-вторых, чтобы жители города видели, как местами ржавый, горчичного цвета автобус с надписью «Детский дом № 9» уезжает в сторону лесополосы, где располагались лагеря и дачные посёлки, и гордились тем, что мэр их города заботится о летнем времяпровождении детишек, у которых нет ни мамы, ни папы, никого, кроме их самих. В последний год своего пребывания в детском доме Лия решилась на отчаянный шаг. Пока воспитательница Марина Сергеевна прокуренным басовым голосом делала перекличку фамилий ребят, девочка сбежала из, как она называла это помещение, чудо-дыры, бросившись, как молния, в неизвестную ей сторону. Она не взяла с собой портфель, не попыталась вырвать свои личные документы из рук «Маринки». У неё не было ни еды, ни сменного нижнего белья, ни бутылки с водой. Денег у неё тоже не было. Она не знала что такое собственные карманные деньги, которые обычные родители давали своим обычным детям. Конечно, если бы девочка догадалась о том, что у каждого ребёнка, оставшегося без попечения родителей, есть свой минимальный счёт в местном банке, то прятаться в городе ей было бы куда легче, но Лия об этом даже не задумывалась. Их не осведомляли о личном минимальном сберегательном счёте до наступления совершеннолетия. В правом кармане широких серых джинсов, принадлежавших когда-то какому-то мальчику из, вероятно, богатенькой семьи, которая смилостивилась и отдала старые вещи сыночка в детским дом, покоился кнопочный телефон марки «Sony». В левом-остатки раздавленных орешков, пару семечек и сломанная зажигалка. Чёрная мужская футболка на два размера больше с надписью группы «Kiss» давно выцвела, но Лие было в ней комфортно. Слишком уж смелыми и свободными казались ей изображённые участники рок-группы в масках. Естественно, Лия никогда не слышала их музыку и даже представить себе не могла, что разукрашенные накуренные мужики, позировавшие когда-то для этого фото, что в последствии было напечатано на одежду и продано через мерч, откроют её душе совершенно новые в ней струны и дадут девочке почувствовать себя по-настоящему безграничной. Кстати, и футболка, скорее всего, была куплена за границей за большие деньги, ибо за 7 лет на ней не появилось ни одной дырки, несмотря на то, что вещь служила Лие и ночной сорочкой, и повседневной одеждой. Девочка, остановившись, согнулась пополам, опираясь руками о колени. Никотиновая зависимость давала о себе знать. Отдышка была тяжёлая и кашель девочки напоминал лай собаки, которой вырезали гланды. Обернувшись назад, Лия поняла, что убежала от чудо-дыры достаточно далеко, и предпосылок для волнения, что её найдут, не было, однако, лёгкий страх за то, что полицейские машины, вероятно, уже включили свои сигналки и напугали местных жителей, не позволял Лие до конца расслабиться и прочувствовать настоящее ощущение свободы от предстоящего вольного лета. На самом деле, Марина Сергеевна даже не заметила отсутствие белокурой девочки со спутанными волосами и мешковатой одеждой среди толпы. А когда поняла, что на озвученную фамилию Лии нет ответа «Я!» и последующей шутки от Данилы «Головка от хуя!», то вскинула плечами и пробормотала что-то вроде «Наверное, как всегда эта прошмандовка долго писает.» Чтобы не вселять некую панику остальным беспризорникам, «Маринка», получившая в прошлом году премию за «присутствие в её огромном человеческом сердце чувства тонкого милосердия к детям, оставленных без попечительства родителей», стала активно зазывать ребят в автобус и перекладывать ответственность за сирот на молодых вожатых, которые уже понимали, что ни за какие деньги не будут жертвовать летом ради таких детей, как беспризорники. Пару раз оглянулась по сторонам, вскинула брови вверх и подумала про себя о том, что «Бог располагает. Так оно и к лучшему. Больше одного, меньше одного. Какая к чёрту разница? А там уж разберёмся. Я устала от детей. Пусть писает себе сколько угодно.» Если бы Лия стала свидетельницей данных мыслей у «Маринки», то широко раскинула бы руки в стороны и, прокричав во всё горло «Наконец-то я свободна, мать вашу!», вдохнула бы полной грудью и смело отправилась бы в путешествие по городу. Но Лию всё еще беспокоила попытка воспитательницы её найти. Так что, выпрямившись, девочка снова побежала, ловя на себе любопытные взгляды жителей города. Белые спутанные волосы нагло лезли в рот, слюна скапливалась в горле. Если бы подобных детей хоть чему-то обучали, то, Лия, убегая всё дальше и дальше, плутая дворами, мысленно бы пыталась хоть как-то понять в какой точке на карте она находится и запоминать названия улиц, чтобы в последующие три свободных месяца стало легче ориентироваться. Но, во-первых, в детских домах было абсолютно всем плевать на уровень образования беспризорников, во-вторых, данная мысль о когда-то возможном обучении никак не могла породить целесообразных плодов и помогающих ситуации умозаключений, поэтому девочка просто бежала в хаотичном направлении и вовсе не думала, какую бы траекторию оставляло её тело на карте, если к ножке сбежавшей прицепили бы чип. Всё, что окружало Лию за её 17 лет - это стены чудо-дыры и лагерь, в котором ей было одиноко и тоскливо, потому что ничего не радовало девочку – ни сошедшие с ума от бьющегося в яйца пубертатного периода мальчики, ни пытающиеся быть хоть кому-то нужными, пусть даже этим глупым пацанам, девочки, ни распустившиеся деревья, ни баскетбольный мяч, угодившей ей в голову, ни склеенные в остывшем сливочном масле недосолённые и недоваренные зёрна риса, ни Данила, который при каждом удобном случае находил повод пошутить над репутацией девочки, вспоминая ночью её нахмуренные бровки и мастурбируя, представляя, как же сильно Лия любит Данилу. Однако, несмотря на свою анти-осведомлённость о типичном городском течении жизни, Лия всё же была твёрдо уверенна в своём желании. А если беспризорница точно знает, чего она хочет, значит, и внешние факторы будут открывать ей всё то, что располагает к её вспыхнувшему интересу. Бег сменился на большие шаги, отдышка снова заполнила горячим воздухом рот, а выступивший пот на лбу приклеил к себе парочку выбивающихся белокурых локонов. Встав на цыпочки и потянувшись к ветке дерева, Лия хотела было сорвать длинный зелёный стебель, но вовремя убрала руку. Усмехнувшись и подумав про себя ещё раз, какой же всё-таки Данила неудачник, как и все те девочки, что имели привычку издеваться над ней в чудо-дыре, Лия, терпя боль вырывающихся волос из головы, сделала себе небрежного вида косичку, обмотав оставшийся хвостик валяющимся на дороге презервативом. «Как-то похуй. Зато крепко. И прочно. На резину страна денег не жалеет, а на нормальные тампоны для таких, как я, средств, увы, Лийка, нет.» Сейчас она стала похожа на принцессу Рапунцель, которая вместо башни выбрала автобус с рок-музыкантами, что разъезжают по турне и пьют холодное пиво, заполняя тоску игрой на музыкальных инструментах, пока картинки громко рычащей машины сменяются за окном. Если бы Лия знала своего отца, то сразу бы поняла почему её так постоянно тянуло к свободе и откуда она обладает идеальным музыкальным слухом, уловила бы с детства вкус к качественной музыке и, возможно, как и отец стала бы гитаристом набравшей популярности рок-группы, чьи композиции всё больше и больше заполняли плейлист избранных треков в телефоне Марка и таких же ребят, тонко чувствующих музыку. Или, на худой конец, открыла бы свой магазинчик с музыкальными инструментами, призывая любить такое искусство, как музыка, обычных городских жителей. Может, торговала бы пластинками, как сам Марк… Но девочка не была знакома со своим отцом и никогда не знала о нём. Да и мысль о том, что где-то ходит мужчина, запустивший сперматозоиды в женщину, носившую когда-то статус «матери», никак не наделял теплотой душу Лии. Она привыкла, точнее, свыклась с мыслью, что осталась одна. И ей, кстати говоря, было ничуть не жаль себя, ибо девочка никогда не чувствовала настоящую родительскую любовь и заботу. В её душе, как и в разуме, существовало несколько аспектов, на которые отзывалось сердце: 1.Борьба за выживание. (Всегда нужно было успеть схватить привезённые вещи нормальных детей, чьи родители наконец-таки разобрали шкафы в детских комнатах и решили, что их ангелочки уже выросли из тех или иных брюк, толстовок, платьев.) 2.Боьрба за репутацию. (Лие приходилось закатывать глаза на два слова, обычно сказанных в её адрес – «шлюха» или «фригидная». Называли её так, потому что девочка смело показывала средний палец всем мальчикам, имевших желание вставить свой член в её вагину. Те обижались, принимая отказ дамы «в штыки». Но, так или иначе, как бы девочка не старалась игнорировать общий мальчиковый гул, Лия всё же переживала за то, что, как только выйдет из стен чудо-дыры, то весь город узнает, что на ней висит незаслуженное клеймо, и тогда никто не сможет по-настоящему ей доверять. И полюбить по-настоящему тоже никто не сможет. И не захочет. Да и цветы шлюхам и фригидным не дарят, насколько догадывалась Лия. Поэтому приходилось полностью убирать из головы желание попробовать поцеловаться с кем-то или хотя бы почувствовать какого это, когда тебя обнимает мальчик выше на 20-30 сантиметров. Так она и настроила своё сознание «против романтических флюид» и наказывала себя мысленно, если вдруг гормоны давали о себе знать, внезапно показывая в голове картинки разного сексуального характера.) 3. Милосердие. (Несмотря на достаточно приобретённый хладный панцирь, девочка обладала тонкой душевной организацией. Это ей, кстати, досталось от матушки. Если же Лия видела, как кто-то из ребят смело шагает по траве и задевает ботинком цветок, от чего тот сгибается пополам, то сразу же жмурила глаза и встряхивала головой, чтобы не перенимать боль растения на себя. Или же была свидетельницей жестокого обращения с животными, от чего, кстати, грозные девочки получали кайф. После таких очередных подобных пыток Лия подходила к уже окровавленному телу бездыханного щенка или котёнка, и, согревая тушу в своих руках, просила прощение за человечество, пытаясь поверить в то, что её слёзы каким-то чудодейственным способом залечат раны ушедшего зверя на небеса.) Лия понимала, почему белую ворону в виде её личности съедает чёрная стая гиен и акул. Потому что она была немного не такой, как все. И смело признавалась себе в этом, не идя на поводу у толпы. Если ей что-то не нравилось или, даже, кто-то, то девочка считала нужным сразу же сказать об этом, дабы избежать недоговорённостей или пустой траты времени с какой-либо стороны. (Правда, потом получала по щекам, но смело пыталась дать сдачу. И пропускала удар. К сожалению.) Поэтому, вдоволь наевшись дерьма за 17 лет, Лия хотела в первый, а, может, и в последний раз (Мало ли в какие места провинциального городка девочку заведёт неизвестная ей тропа) насладиться настоящей свободой и постараться не убить ни одно растение, накормить всех животных, прося прощение за издевательства над живыми существами грозных девочек, и почувствовать себя лёгкой и воздушной. Утопая в этих мыслях, улыбаясь чувству облака внутри, Лия услышала гитарные аккорды и барабанную дробь. Не понимая откуда идёт звук, который какой-то неизвестной для тела Лии волной мурашек окутал её оболочку, девочка, словно под гипнозом пошла на играющие ноты, смотря по сторонам. Из-за отсутствия координации и слишком сильно палящего солнца, заставлявшего Лию жмурить глаза, девочка стукнулась лбом об открытую дверь продуктового магазина и, показав усмехнувшийся толстой продавщице в голубом переднике язык, потёрла покрасневшее место. Чуть обойдя дверь, девочка подняла взгляд и увидела перед собой большую вывеску, сделанную в виде винилового диска и, бросившись к ней, всё больше и больше понимала, что приближается к источнику своего мурашечнего света. Марк, выкуривая уже третью сигарету за утро, наблюдал за дымом и повторял за Гилланом слова «Smoke on the water a fire in the sky», чувствуя ту свободу, которую передавала музыка. Парень уже успел проверить страницу в социальной сети своей бывшей, увидеть там пару недавно поставленных лайков на её фото от неизвестных парней, разозлиться и зажать иглой проигрывателя пластинку «Deep Purple», напоминая себе, что холостяцкая жизнь безгранична и местами безответственна. Его нога дёргалась в ритм. Пальцы отстукивали ударную партию. Хлопнув ладонью сильную ноту о стол, Марк увидел, как в двери его магазина с весьма заворожённым взглядом зашла девочка со спутанными белыми волосами в мешковатой одежде. И всё бы ничего – Марк бы встал, спросил у девочки о её музыкальных предпочтениях, если нужно было, по желанию клиента, освободил картон от полиэтиленовой упаковки и позволил послушать качество винила на проигрывателе (Если бы клиенту не понравился звук, то поставил бы пластинку на полку б\у, закинув деньги в кассу со своей карточки, пожелав не нашедшему свою пластинку покупателю «Удачи в поисках и хорошего дня!») и дальше бы продолжил наслаждаться музыкой. Но жест, в котором девочка, не контролируя себя, протянула руку к первому попавшемуся картону с изображением тех обкуренных мужиков, что украшали её футболку, и взяла его с полки, засовывая обложку под ткань, заставил парня не спеша подняться со своего места, приблизиться к незнакомке и с хитрой улыбкой произнести следующую фразу: -Эй, девочка, воровать нехорошо.