Пока ты спишь

Ночное молчание в комнате нарушает лишь тихое сопение. Лунный свет играет на спокойном лице. Длинные волосы веером разметались по подушке и чуть блестели в темноте. Грудь ритмично вздымается под теплым одеялом. Наблюдать за этой картиной вошло у Какаши в привычку, но каждый раз он восхищался ей, словно в первый. Рассматривать спящего Ируку можно было сколько угодно и каждый раз обязательно находилось нечто, что непременно заставит задержать взгляд и захотеть дотронуться. Какаши, как обычно, не спалось. Бессонница давно, еще с детства, стала его верной ночной спутницей и никак не хотела расставаться. Таблетки, усыпляющие дзюцу и всякое такое почти ему не помогали, лишь вводили в непонятное состояние утомленности. Раньше, чтобы хоть чем-то занять себя и не умереть со скуки, Какаши читал. Каждую ночь, когда понимал, что не сможет закрыть глаза даже на минуту. Способ рабочий — ночь пролетала незаметно. Постепенно все полки, стол и даже пол заставились стопками книг, но вот уже который месяц Хатаке не зажигал ночью свет и не брал в руки очередной пухлый томик. И дело не в пропаже интереса к книгам (Какаши все еще читал, только днем), и не в том, что бессонница отступила, а в появлении в его жизни Ируки — улыбчивого, нежного и безумно красивого штабного чунина. Их первая встреча не отличалась ничем особенным. Просто обычная встреча двух незнакомых шиноби. Но стоило Ируке улыбнуться, как Хатаке понял, что сильно вляпался. Отношения завязались как-то сами собой. Поначалу неловкие переглядки, первые робкие прикосновения, признание в любви, долгие-долгие беседы в укромных уголках штаба, друг у друга в гостях. А затем уж влажные поцелуи и первый секс прямо в штабе, на Ирукином столе. Было поздно, Умино задержался на работе, а Какаши зашел, чтобы, как обычно, проводить его домой. Все произошло так же, само собой, словно так и было заложено Вселенной — этим двоим быть вместе. Какаши первый потянулся за поцелуем, а затем уже никто из них не понял, как они оказались раздетыми. Ирука сидел на своем столе, сжимая плечи Какаши, а тот целовал его шею и выпирающие смуглые ключицы. С тех пор прошло несколько месяцев. Ирука переехал к Какаши и вместе с собой принес в его холодный дом веселое оживление, уют и желание туда возвращаться. Поначалу Хатаке долго не мог привыкнуть к своему новому сожителю. Даже не верилось ему, что Ирука живет с ним по собственной воле. Однако спустя время он уже не мог представить свою жизнь без теплых вечерних посиделок, утреннего чая и совместного душа. Когда в очередной раз Какаши не смог уснуть, он рассматривал своего любимого в лунном свете. Сначала лицо. По обыкновению распущенные на ночь волосы аккуратно обрамляли его, блестели в темноте и вкусно пахли полевыми цветами. Какаши очень любил зарываться в них носом, вдыхать этот аромат, поэтому сейчас он тоже так сделал. Аккуратно, чтобы не потревожить спящего, опустился носом в густые темные пряди, вдохнул глубоко нежный аромат. Волоски пощекотали его лицо, Какаши зажмурился и зажал нос рукой, чтобы не чихнуть. Он вновь отметил, что Ирукины волосы в темноте напоминают топленый молочный шоколад, который выливают в форму для конфет где-то в кондитерской у феодала. По обыкновению, в таких конфетах внутри есть ягодная помадка, а может и цельные кусочки ягод, это зависит от дороговизны сладостей. Да, решил про себя Какаши, Ирука был именно такой конфетой — из молочного шоколада, с начинкой из цельных кусочков ягод и теснением в виде дельфина наверху. Приподнявшись чуть выше, он устремил взгляд на лицо Ируки. Такое спокойное и красивое. Бледный свет луны едва освещал его. Мягкая смуглая кожа, аккуратный, слегка вздернутый нос, темные брови и густые, черные-черные ресницы. Изящные губы блестели на свету, были слегка приоткрыты. Какаши очень любил целовать их, слегка покусывая, но все еще нежно и ласково. Ирукины губы были словно созданы для поцелуев — мягкие, податливые, отзывчивые. Умино, по обыкновению, сопел в поцелуй, отвечал на него, цепляясь руками за Какаши, прижимаясь к нему как можно сильнее. А какими легкими, словно сделанными из взбитых сливок, были поцелуи, которыми он осыпал Какаши, когда тот заваливал его на кровать… Эти же губы умели складываться в чудеснейшую, лучезарную улыбку, которая, казалось, пленяла всех, кто на нее взглянет. Из этих же губ вылетали сладкие, протяжные стоны. Ирука закусывал нижнюю, пытаясь быть тише, шепотом просил Какаши быть еще нежнее, подставлялся под поцелуи, целовал Хатаке сам и судорожно сжимался, когда в очередной раз Какаши прикусывал нежную кожу у него на шее или чересчур сильно сжимал в руках бедра. Хатаке подмечал это, вовремя ослабевал хватку, начинал целовать Ируку ласковей. Руки Умино обвивались вокруг шеи Какаши, пальцы зарывались в волосы и не давали оторваться от тех самых волшебных губ. Какаши и не хотел отрываться. Ничто в этом мире не смогло бы оторвать его от губ Ируки, особенно, когда они оба были в запале. Какаши прикрыл глаза, припоминая сладкий, из-за увлажняющего бальзама, вкус Ирукиных губ. Открыв глаза, облизался, словно пытаясь вновь почувствовать этот ягодный вкус. Потом его взор проскользил по шее Умино, опустился на плечи, очертания которых виднелись под одеялом. Хрупкие, но очень красивой формы, Ирукины плечи казались выточенными из камня умелой рукой мастера. Хатаке целовал их, поглаживал и разминал руками так, что Умино млел и просил еще. Расслабленное тело словно растекалось по кровати, а Какаши снова и снова проводил по плечевым мышцам, с наслаждением слушая приглушенные стоны Ируки. Тот закатывал глаза, сжимал простынь и чувствовал, как напряжение, скопившееся за весь день, отпускает его, позволяет забыться и просто наслаждаться массажем. Еще одна волна расслабления и удовольствия накрывала его, когда Хатаке принимался целовать его спину, легко и ласково водить по ней пальцами, так, что все Ирукино тело покрывалось мурашками. Какаши поднялся взглядом к шее. Ирука во сне слегка повернул голову, открывая ее. Лунный свет подчеркивал всю ее утонченность. Иногда, когда Ирука читал, работал или просто сидел неподвижно, Хатаке не мог отвести от него глаз. Вместе с этим, Какаши сводила с ума нежная кожа на Ирукиной шее. Хатаке обожал прикусывать ее, чуть посасывать по рту, упираясь носом в Ирукин кадык, слегка подрагивающий от возбуждения. После, у Умино всегда оставались засосы, но он не ругался, лишь просил Какаши делать это на незаметных местах. Сам он от подобных ласк получал не меньше удовольствия, чем Хатаке. Наверное больше всего, конечно, после всего перечисленного, Какаши любил целовать Ируку за ушком, в месте, где голова переходит в шею. Он знал, что Ирука тает, стоит лишь Хатаке коснуться того местечка губами или провести по нему ласковыми ловкими пальцами. Не пройдет и секунды, как Умино закроет глаза, непроизвольно, скорее на рефлексе, расслабится и тихо застонет, чувствуя, как Какаши входит во вкус, начинает спускаться поцелуями по его шее, а потом все ниже, ниже, ниже… Ирука пьянел, едва держался в вертикальном положении. Коленки норовили подогнуться, а тело — упасть в объятья Какаши. Его руки гладили бы Умино по груди, потом опустились бы на бедра, где находилась еще одна Ирукина «волшебная» точка — внутренняя сторона бедра. Стоило Ируке лишь подумать о прикосновении к ней, как он тут же становился будто наэлектризованным и гиперчувствительным к иным прикосновениям. Какаши пользовался этим и «добивал» Умино тем, что принимался целовать его шею в близости от места за ухом, нашептывая в самое ухо всякие грязные пошлости, в шутку разумеется. Затем он непременно извинялся, не отрываясь от процесса, говорил Ируке, как сильно любит его. Но Умино уже разжигался не на шутку, стонал и требовал всего того, что только что шептал ему Какаши. Это заставило Какаши улыбнуться, Ирука напоминал ему недавно полюбившуюся историческую литературу, особенно Хатаке понравилась очень старая история про огненный смерч, который появился из-за сильной засухи и смел все на своем пути. Ирука распаливался так же быстро, как этот смерч и в таком состоянии в своих желаниях был еще пошлее, чем Какаши. Порой Умино просил сделать с ним такое, от чего даже Хатаке на миг терялся и замирал, слегка вскинув брови. Но Какаши ничуть не был против таких Ирукиных вспышек, ведь после они всегда становились еще ближе друг к другу, понимали друг друга лучше и чувствовали, как взаимное доверие становится крепче. Хатаке слегка отогнул край одеяла, открывая чуть выпирающие, испещренные мелкими засосами ключицы. Ирука был одним из немногих юношей в Конохе, которые могли похвастаться настолько тонкими и аккуратными ключицами. Глубокие выемки над ними в темноте казались еще глубже. Какаши очень захотелось провести по ним пальцами, но он сдержался, так как побоялся потревожить Умино. Завтра у него было какое-то важное мероприятие в штабе, так что крепкий и непрерывный сон был необходим, и Какаши это понимал. Вместо касания, он невесомо легко поцеловал Ируку в плечо. Внезапно Умино зашевелился. Хатаке затаил дыхание, подумав, что все-таки разбудил его. Ирука, не открывая глаз, повернулся к Какаши и обнял его одной рукой, прижавшись щекой к груди и продолжая спокойно посапывать во сне. Хатаке умильно улыбнулся и подтянул одеяло выше, к Ирукиным плечам, еще раз осторожно поцеловал. Какаши взглянул на кисть руки, которой Ирука обнимал его. Она была вся в мозолях — в штабе Умино не расставался с пером, а с тех пор, как начал готовится к завтрашнему мероприятию — а это около месяца — не выпускал пера из рук и дома. Несколько капель чернил так и не стерлись, забились глубоко под ногти. Средний палец был слегка деформирован — сбоку подушечка вдавилась внутрь и огрубела. Однако остальные кончики пальцев чудом остались нетронуты шершавостью мозолей и по-прежнему были гладкими и мягкими. По правде говоря, Ирукины руки казались Какаши самыми нежными руками во всем свете. По обыкновению, когда Умино, уставший и соскучившийся по ласке, после работы приходил домой, он обхватывал руками лицо Какаши, гладил его по щекам, волосам и долго-долго целовал. Хатаке жмурился, но не вырывался, наоборот, подключался к Умино и тоже испещрял его всего поцелуями, держа рукой за подбородок. Вторая рука сама срывала с Ирукиных волос резинку, и они разлетались красивым веером прежде чем плавно лечь на плечи и шею. Потом Ирука тянул Какаши на себя за плечи, обхватывал смуглыми подтянутыми бедрами, и они оба падали на мягкую, свежую постель. Хатаке мечтательно закрыл глаза. Такие моменты из их жизни можно было бы назвать моментами истинного наслаждения, но, в первую очередь, они, наслаждались друг другом, взаимной заботой и поддержкой, которую пусть иногда и было трудно оказать в необходимой мере, пусть порой тяжело было ставить себя на место партнера, попытаться перенять на себя его чувства. Даже так, было приятно просто осознавать, что дома тебя обязательно ждут, встретят тепло и с любовью. Какаши отошел от размышлений, мысленно представил себе остальное тело Ируки, скрытое под одеялом. Ритмично вздымающуюся грудь, чуть выпирающие ребра, подтянутый пресс, но с мягким животиком, смуглые гладкие бедра и худые, но не слишком, ноги. Ирука был сложен пусть и не слишком правильно, зато гармонично и аккуратно, и это нравилось Какаши, как и все остальное в Ируке. Он любил Ируку любым — утренним, сонным и растрепанным; дневным, активным и работающим; вечерним, уставшим и раздражительным (а порой и очень романтичным) и, наконец, ночным, немного стеснительным, но очень горячим и желанным. Какаши любил даже те Ирукины черты и качества, которые для многих были бы недостатками. Как например грубый, не вписывающийся в облик, шрам через переносицу он считал очаровательным. Ирукина болезненная любовь к чистоте вовсе не тяготила Хатаке и не раздражала, как это было с прошлым партнером Умино. Какаши был готов вылизать весь дом собственным языком до блеска, лишь бы сделать Ируке приятно и успокоить его. Хатаке, без лишних упреков, вытаскивал заработавшегося Ируку из-за рабочего стола на прогулку, когда тот засиживался чересчур долго, помогал проверять тетради и, если не услеживал, относил спящего в кровать и укрывал одеялом, а утром обязательно варил какао. Какаши не ругался, когда проводил часы в ванной, пытаясь вытянуть из водостока комки запутавшихся Ирукиных волос. Хатаке ценил доверие Ируки, поддерживал и успокаивал, если того захлестывало болезненной тревогой. Какаши сам, без боязни и стыда, делился с Ирукой своими переживаниями, а в ответ всегда получал теплые слова поддержки и любви. Какаши знал, что без этого всего — без шрама, без чистоплотности и трудоголизма, без выпавших волос в водостоке, без тихих, чувственных бесед и переживаний — Ирука уже не был бы Ирукой. Тем самым, которого он полюбил, любит и будет любить. Потому, что так подсказало ему сердце, которое будто чуяло все наперед, что этот человек изменит жизнь Какаши. Оживит его и направит его взор в настоящее и будущее. Сделает счастливым и будет счастлив рядом.