Семь дней дождя

Что-то произошло. В обычно веселом и добродушном взгляде Киришимы мелькает обида и холод. Кацуки, словно непонимающий ничего кот, не осознает, что он только что сделал. Для него нет различия между обычными словами и теми, что только что он произнес. Киришима, видимо, устал что-либо говорить, застыл с полной грудью воздуха, но не решался продолжить диалог. В голове была каша. — Неужели ты не можешь принять, что не прав? — произносит Эйджиро наконец. Кацуки застыл, глядя в чужие глаза. Но Киришима лишь махнул рукой, дугой обошел Бакуго и ушел из комнаты в свою. Бакуго стоял, как вкопанный, потом стиснул зубы и сжал кулаки, весь напрягся и ударил по стене. Что он сказал не так? За что теперь ему чувствовать вину? Они были два упертых барана, не способных идти друг другу на встречу. Киришима считал, что если Бакуго не прав, то он сам должен это понять и извиниться. Кацуки же знал, что есть его мнение и неправильное. Он сел на кровать, схватил себя за голову. Это будет долгая неделя. Понедельник начался с будильника, наскоро выпитого стакана воды и уроков. Киришима не разговаривал с ним, и Бакуго проводил все перемены и обед один, игнорируя Каминари и его навязчивое присутсвие рядом. На душе было паршиво, что Эйджиро в другой части класса смеется, но не с ним, разговаривает и улыбается, в то время как он сидит один и листает что-то в телефоне, чтобы просто убить время перерыва. Последний урок закончился, и Кацуки вскочил первым и ушел в свою комнату, заперся и упал на кровать. У него было много времени подумать о том, что можно было бы изменить во вчерашнем вечере. Но теперь его мысли заполонили всю комнату. «Этот чертов Киришима трогал мои фигурки, это он составил их назад так криво… За этим столом мы вместе делали домашку». В голову закралась мысль, что возможно, этого никогда больше и не будет, если Бакуго сейчас не пойдет и не извинится. Не попросит прощения за ту глупость, что он сказал, не подумав. Он тряхнул головой и сел за домашнее задание. Интересно, за стеной Эйджиро тоже пыхтит над математикой? Или решил поспать? Бакуго запустил руку в волосы и сжал посильнее. «Думай об уравнении!» В тишине мысли толпились, не давали сосредоточиться, ему хотелось пойти и извиниться, но он расправил плечи. За что ему извиняться? Что он сказал, что первое пришло в голову? С трудом Кацуки занял себя математикой и важностью образования, но голова была тяжелой, а в грудине засело тяжелое ощущение давления. Вторник был тяжелее. Встать было нелегко, с учетом того, что Бакуго пол ночи пялился в потолок, в утреннем сумраке едва не заснул снова, но поборол себя, встал, умылся, оделся и пошел на занятия. Киришиму было видеть все также невыносимо больно. Одиночество жрало в нем все живое, все трепещущее в душе. Он чувствовал, как все меньше и меньше ассоциирует себя с ним, хотя это было лишь самоубеждение и ничего более. Ему в глубине души хотелось прижаться к нему, залечь где-то сбоку и прилипнуть навсегда. Но в маленьком классе, полном народу и шума на перерыве, он просто хотел раствориться. Чтобы никто не смотрел на них с Киришимой, чтобы у них выдалась возможность поговорить. Чтобы Бакуго нашел, что ему сказать. Но вторник шел и шел, стрелки часов медленно перешагивали цифры, и Бакуго помнил, как быстро минуты летели рядом с Эйджиро, как быстро часы обращались в секунды, минуты в доли секунд, как он мог бесконечное множество раз смотреть в его глаза и неумолимо тонуть, желая окунуться в этот кровавый омут еще раз. Большинство из своих чувств и эмоций Бакуго никогда не выражал. Смущенного «люблю» в полумраке или утреннем солнце, Кацуки считал, вполне себе хватало. В грудной клетке было множество птиц, желающих найти свой путь выражения. Но какой толк от любовной песни соловья, когда ты сам не соловей? Бакуго смотрел в парту, выводя на полях тетради бесконечное количество кружочков, которые уже стали кляксой. Звонок звенит, и Кацуки захлопывает тетрадь, щелкает ручкой. И скидывает все свои вещи в сумку, первым покидает класс, пока остальные в суете записывают домашнее задание. Киришима кричит его имя, и Кацуки оборачивается, сам себя ловит на ошибке, но недолго смотрит на Эйджиро, который показывает ему указательный палец и потом складывает руки в молитвенном жесте. «Подожди минуту, пожалуйста». Бакуго коротко цыкает, сует руки поглубже в карманы и уходит. Вслед он еще что-то кричит. Но Кацуки лишь ускоряет шаг, втягивает шею и не думает оборачиваться. Эйджиро несется по коридору за ним. — Я не хочу с тобой разговаривать! — обрывает все мысли Киришимы Бакуго. — Почему! — пытаясь отдышаться, выпаливает Эйджиро. Бакуго лишь вновь ускоряет шаг, а Киришима перестает за ним идти. Вторник невыносимо больно бьет по вискам и горлу. Вся голова пульсирует, а в глотке стоит невыносимый ком весь вечер. В среду у них практика, Киришиму не видно весь день. Телефон молчит, а Бакуго занят делом. В этот день они встречаются только в душевой. Проходят мимо друг друга, скрепя сердце, не смотрят друг другу в глаза и молчат. Бакуго чуть не выбегает из комнаты, когда слышит, как тихо Киришима открывает дверь после отбоя. В темноте под дверью ненадолго сверкает луч света. И Бакуго молча смотрит на то, как луч исчезает. И тихий стук в дверь заставляет его подскочить. Искушение открыть великое. Но он сжимает кулаки. — Бакуго, ты спишь? — тихий нежный голос зовет его. Эйджиро как всегда босиком. — Нет, — одними губами произносит он. Но Киришима ни за что не услышит его. Шаги Эйджиро отдаляются. Он идёт на кухню. Щелчок выключателя. Бакуго срывается с места. Он влетает в кухню, которая озарена ярким светом и морщится. Киришима сидит за столом, около холодильника трётся сонный Каминари. — Бакуго, тоже не спишь? — спрашивает он и зевает. Как всегда глупые вопросы после большого «вольтажа». — Воды пришел попить, — Кацуки проходит мимо Эйджиро и наливает себе стакан воды. Его била дрожь от того, как он хочет сейчас прикоснуться к нему, обнять и прижать к себе. Каминари закрыл холодильник и с банкой холодного лимонада направился к себе. Бакуго залпом выпивает воду. Эйджиро смотрит на него с надеждой и удивлением. Кацуки подходит к нему, застывает в паре сантиметров. Нерешительно отводит взгляд, готовя речь, но все, что есть в его голове — каша. — Бакуго, — Киришима знает, как тяжело ему даются любые слова после ссор. — Киришима… — Кацуки произносит это через такую силу, что весь краснеет и щерится, будто его облили холодной водой. — Я… — Я не злюсь на тебя, правда… Кацуки нахмуренно смотрит на него, молчит, Эйджиро встает, и Бакуго одним движением прижимает его к себе. — С Днем Рождения… — шепчет Киришима, сжимая Бакуго в объятиях. — Спасибо, — Кацуки гладит чужую спину и морщится от счастья. Вся его грудь горела от чувств. Ему хотелось просто закричать, обнимать Эйджиро вечность. В тишине он не слышал ничего, кроме своего собственного сердцебиения. Киришима отстранился, взял Бакуго за руку, повел в свою комнату и закрыл дверь. — Я боялся, что мы больше никогда не заговорим, — прошептал Эйджиро, широко улыбаясь. — Прости меня, прости. Кацуки прикрывает глаза, снова обнимая Эйджиро. Все наладилось. В тишине они стояли и наслаждались друг другом. — Я боялся… — зашептал внезапно Бакуго. Обычно из него и звука не выжмешь. — Что ты не захочешь быть с таким… Чурбаном… Эйджиро засмеялся. — Откуда ты взял это слово? — Эйджиро прижался щекой к щеке. — Я люблю тебя любым. — Я тоже… Прости… Прости… — зашептал, рыча, Бакуго. — Я вел себя как хуйло. Когда прогонял тебя я… — Я знаю, — Эйджиро сполз подбородком на плечо. — Спать хочешь? — спросил он робко. — Угу. — Ляжем? — Угу. Они легли. Киришима обнял Кацуки поперек живота, прислонил щеку к груди и мерно засопел. В голове роились тысячи мыслей о бесконечности любви к Киришиме. Но в этой злополучной тишине не было ничего более прекрасного, чем сопение Эйджиро у себя на груди. В душе ему хотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Но он закончился тем, что Кацуки закрыл глаза. А открыл уже тогда, когда заорал будильник Киришимы... Save your tears for another... Он был счастлив, что новый день начался с любимого сопения. Save your tears for another day...