на заре он сладко так спит

утро заревом пышет яро, протягивая свою мантию по смятой белой простыне. смольные волосы раскинулись по подушке, грудь медленно вздымалась в чутком сне — влад слишком осторожничал, дабы ненароком не разбудить. пустующая бутылка водки(из любимой пятерочки) заняла свое место у дубовой ножки гостиничной кровати между хлама, который сейчас влад заботливо намеревается убрать. утро тепло покоилось на чужом сонном лице. вчерашнее распитие ритуальной атрибутики удалось на славу. на душе чернота застыла — не пожирает больше, но и не отступает, тревога засела плотно, хоть и ночь в душевных разговорах приятный осадок от близости доверия оставила. образ димы, задумчиво наблюдающего печальным взглядом за луной, покрытой влажным туманом, не покидал мысли, сжираемые толиком под корку, ни на секунду: матвеев все бледней и бледней, губы старается не кусать, чтобы аккуратней на камере смотрелись, лишь щеку изнутри щиплет. морщится, видимо, от неприятного железного привкуса. пальцы сжимает сильней на холодной балконной периле, все дальше в темноту ночи вглядывается, пока череватый глупо на пороге стоит с этой долбаной бутылкой в руках. и непонятно совсем: что делать-то? подойти ближе — спугнуть, в стороне мяться — связь хлипкую потерять. влад отмахивается от толиковских тупых принципов и медленно в сторону балкона ступает. в глаза бездонные ныряет, обнимает скомкано и — бутылку водяры протягивает, улыбаясь. ну и еблан.. дима улыбается кротко, а дальше.. а дальше то, что слишком личное, слишком болезненное, и слишком доверительное, что череватый никогда через себя не пропускал настолько близко. сам же говорил беспечно: «сегодня мы близкие, завтра мы не близкие». а теперь слишком боязно ощущалось непонимание состояния взаимоотношений хрупких. шаг неосторожный сделаешь — прямиком нахуй пойдешь. а терять такую уязвимую душу, хлюпающую соплями в чувствах под боком, было пиздец страшно. и движение навстречу, шажками неуверенными, ощущалось опасно — что, если диме нахуй все это не сдалось? льющийся поток чернильных мыслей от матвеева так и кричал о том, чтобы влад эти пиздострадания отбросил, и наконец вернулся в момент ночи этой, концентрируя все внимание на собеседнике, уже отлетевшем от ничем не закушеной-запитой-занюханой водки. взгляд бегал по аккуратным чертам лица, залитым холодной луной, не прикрытой черными тучами, и лучистым светом прохладного утреннего солнца, огревающее сердце и душу после проливного дождя в ночной мгле. чернильные полосы переплетались, образуя рисунки, которые влад, скорее всего никогда так близко рассмотреть уже не сможет. они скрывались под белоснежным одеялом, и дальнейший их смысл остался череватым не раскрытым. лоб его разгладился, переставая хмурить брови в какой уже раз, и умиротворение сформировалось в линиях и изгибах лица, а губы улыбку обрели в конец. таким влад и хотел диму видеть, а не озадаченного своими собственными демонами в извилинах. череватый тихо упал в маленькое кресло рядом с кроватью, устремив глаза в потолок. толик молчал подозрительно, но оттого спокойнее даже, а то заебал в последнее время хуйню всякую молоть. голова пухла, не сосредоточиться никак, а тут — счастье какое. не сдох ли после такого распития и потока совсем не нужной ему информации? сдох бы и черт с ним, да нет. и как тут метаться средь двух огней? шуршание со стороны прервало ниточку льющегося дерьмища мыслей, и влад с замиранием поворачивает голову на звук. не уж то проснулся? дима улыбнулся мягко и засопел в продолжающихся сновидениях, а череватый тихо выдохнул. пусть тяжесть спустится позже, а сейчас горит утро на чужой груди. на заре он сладко так спит.