влюбляться лучше в мае

По полу мелким потоком тёплый ветер обдувает замёрзшие босые ступни. Это приятное коже дуновение аккуратно (почти бережно) колышет белоснежные, недавно стираные, занавески. На столешнице — немытая кружка с недопитым кофе, недоеденный два дня назад завтрак и разбросанные по всей поверхности исписанные листы; рядышком примостились пустые банки из-под энергетиков различной цветовой гаммы и вкусов. Чжан Хао тяжело, почти что вымученно, вздыхает и тянется тонкими, бледными с заметной синевой выступающих вен, руками к вороху листов и пытается разобрать непонятные, словно написанные в пьяном бреду, слова. Ладонью левой руки трёт по сухим губам, указательным пальцем старается разодрать их до крови, но безуспешно. Голова тяжёлая, как будто свинца налили; глаза то и дело закрываются, просят (даже умоляют) о сне, но Хао только сильнее мотает её в разные стороны, чтобы отогнать накатывающую моментами дремоту. На часах предательски показывает половину шестого вечера; телефон изредка пиликает от уведомлений из беседы группы, оповещая о датах предстоящих экзаменов и отзывах о преподавателях. Чжан Хао от них не легче (от слова совсем). У Чжан Хао даже долги не все закрыты. Сколько бы профессора не пытались идти ему на уступки, у всего есть свои сроки (и терпение). Обидно только то, что каждое послабление от них же выпадало на не самое приятное состояние парня: то болезнь свалила с ног, то не заканчивающаяся работа, то, в конце концов, мутная тоска, за которой в башмачках бежали апатия, отсутствие мотивации и нежелание что-либо вообще делать. Как говорится: «спасибо, подсобили». Остаётся только бежать сломя голову за всеми и догонять. ; Балконная дверь открыта нараспашку, чтобы проветрить душную от жары кухню; с улицы доносятся крики, которые то и дело мешают распознавать каракули (не то чтобы раньше было лучше). Чжан цокает от досады и нежелания продолжать заниматься одним и тем же, потому хватает электронную сигарету и выскакивает на балкон в этих своих цветастых шортах, белой майке и безвкусных тапочках. Он взъерошивает и без того спутанные волосы, опирается обеими руками об оконную раму, а железная оправа почему-то издаёт далеко не самый приятный звук, словно трескается где-то там по швам. (в голове только: «спасибо, что не я») Парень морщится. Не то чтобы ему не нравится свой город, своё жильё, своя жизнь, но полное удовлетворение он особо тоже не чувствует; иногда всё же возникает желание уехать в место покрупнее и потеряться среди толпы. Здесь чересчур слишком. Все друг друга знают в лицо, даже если не по имени, через два рукопожатия и ты, можно считать, знаком заочно. Все любят много болтать: о соседях, о семьях, о подругах, которые не нравятся, об ошибках, провинностях и, конечно, осуждать. Куда, в целом, без этого. Хао выдыхает лёгкий дым со вкусом арбузной жвачки, устремляет взгляд на баскетбольную площадку буквально напротив, просто чтобы зацепиться за что-нибудь и отвлечься от вставшей поперёк горла учёбы; прислушивается к звукам шелестящей листвы, колёсам мотоциклов, что так любят разъезжать по жилым дворам, и громким разговорам, звучащим отовсюду. Под его балконом на скамье, как обычно, восседают две сварливые бабульки, любящие обсуждать всех и вся, в особенности нынешнюю молодежь, что так любит выделяться, окрашивая волосы в вырвиглазные цвета, делая яркие макияжи и просто чуть больше позволяя себе быть свободными, молодыми и, может быть, счастливыми (только им этого не понять, кажется); Чжан в такие моменты качает головой и молчит. Молчание — не порок ведь, так? Только он собирается зайти внутрь, сглатывая слюну с арбузным привкусом, ему по голове неожиданно прилетает баскетбольным мячом. Парень всегда думал, что такое априори невозможно, но вот он тут с этой нелепой ситуацией. Краем уха слышит удивленный возглас старушки, немое молчание на спортивной площадке и почти каждой клеточкой своего тела чувствует застывший беспокойный взгляд. — О Боже. Хао вновь разворачивается в режиме слоу-мо как в самом наитупейшем драматичном фильме, опуская глаза на асфальтированную дорожку у подъезда прямо под его балконом. Там — виноватое выражение на симпатичном лице и бегающие туда-сюда от неловкости глаза. Ему бы не помешало найти внутри себя раздражение, да вот только оно напрочь отсутствует. — Прости, тебе очень больно? Незнакомый (очевидно виновник торжества) парень чешет затылок, поправляет бирюзовую кепку и мешающуюся чёлку, что так и лезет в глаза. Чжан молчит (и смотрит неотрывно в карие напротив). — Может, ответишь? — Зачем? Глаза виновника расширяются от удивления; он не знает, куда деть руки, потому просто засовывает в карманы широких, словно не по размеру, джинс и тупо прикусывает губы по очереди: сначала нижнюю, потом верхнюю и так по кругу. — Ну, чтобы я мог оценить масштабы катастрофы? Чжан Хао громко усмехается, занимает излюбленную позицию на оконной раме, наклоняя голову чуть направо, дабы казаться невозможно невозмутимым человеком и, может быть, чуть-чуть задавить силой. Что-что, а это он умеет. — Что я должен сказать? Мне больно? — Например. Парень подходит ближе, чуть приподнимается на носочках и, магическим образом преодолевая преграду, почти невесомо прикасается к чёрным, как нефть, мягким наощупь волосам. Хао удивляется, но руку не убирает. — Прости, было очень больно? Я совсем неспециально, честно. Это вышло случайно. — Было бы немного странно, если бы это произошло специально. — Это могло быть. — Что ты имеешь в виду? У баскетболиста (такого из себя) загадочно-смущённо тянутся уголки губ наверх; он нехотя отнимает руку от чужих волос, возвращая её в карман. Переминается с ноги на ногу, периодически переключаясь на пяточки-носочки, и совершенно отказывается смотреть в лицо. Чжан Хао такой расклад не устраивает. — Так и будешь молчать? — Меня, кстати, Ханбин зовут. — Что? — Мне нужно возвращаться обратно, так что я забираю свой мяч и ещё раз извиняюсь за эту историю. Хорошего дня, — энергично машет рукой и довольно быстро возвращается на корт к друзьям. А Чжан так и не успевает до конца переварить эту историю; приходится вернуться обратно, закрывая балконную дверь, и засесть за конспекты, не замечая неотрывно следящих за ним пару глаз.

—

Неделя по ощущениям тянется бесконечно долго. Послезавтра первый майский экзамен, а Хао хочется только удавиться. Или быстрее сдать и уснуть. Он пока не решил. Его глаза все эти дни практически не видели солнечного света, поэтому парень решает, что прогуляться, наверное, не такая уж отвратительная идея. Он всё в тех же уродливо-смешных жёлтых шортах опускает бренное тело на ближайшую скамью, с которой открывается удивительно потрясный обзор на весь спортивный корт. Сегодня также многолюдно, как и неделю назад, но ему не нравится глазеть на дворовых ребят, поэтому Чжан лишь откидывает голову назад и прикрывает глаза от яркого солнца, молясь, чтобы то не сожгло сетчатку к чертям. Дышит спокойно, пытаясь унять неприятную дрожь, растекающуюся по телу, да только не может. В мыслях — неконтролируемое чувство вины, которое никуда не уходит. Даже за аренду не платит. Он пытается думать о позитивном, как мама учила, но, видимо, она сама не совсем понимала, как с таким борются вообще. Приходится справляться самому (как обычно). — Давно тебя не было видно. Хао вздрагивает и приоткрывает глаза. — Ты? Тут можно только позавидовать своему словарному запасу; богато, ничего не скажешь. Ханбина это ничуть не смущает; тот лишь смеётся, пожимает плечами и усаживается рядом, совсем-совсем близко. — По сравнению с нашей последней встречей выглядишь ты значительно хуже. — Спасибо? Рад слышать, что я так хорош. — Ты хорош, но не сейчас. Чжан краснеет, но совсем немного; он знает, что родители наградили его внешностью и адекватным принятием собственной красоты. — Ты, кажется, Ханбин, так? Сон кивает в подтверждении и с кроткой улыбкой смотрит в глаза; его пальцы удобно устраиваются на собственных разодранных коленках с милыми пластырями, а ноги болтаются взад-вперёд. Сегодня Бин решает обойтись без любимой кепки, потому тёплый ветерок без конца треплет непослушные волосы, словно это живой человек, который решил пожелать удачи. — И ты без мяча. Видимо, прошлого раза тебе хватило. Хан сразу открывает рот в немом удивлении, сжимает худые пальцы на всё тех же коленях и самую малость пунцовеет от стыда. — Я же извинился. — Ага, я помню. Чжан Хао нравится наблюдать, как парень перед ним весь уменьшается от своей неловкости; нравится наблюдать, как волосы разлетаются в разные стороны, как края пластыря потихоньку отклеиваются, как носки чужих конверсов водят по земле в попытке скрыть своё смущение. Он подносит своё лицо поближе, чтобы рассмотреть черты лица напротив, и ни капельки не стесняется. Ханбину кажется, что он сейчас умрёт на месте. Сон выдыхает горячий воздух из лёгких, пытаясь дышать равномерно, только сердечко бьётся слишком слишком. — Ты совсем бесстыдный, да? — О боже, как ты узнал? — Невыносимый. Наверное, у Хао от стресса и нервозности чуть-чуть крыша едет, но он заливается звучным хохотом и толкает в плечо Бина. Те самые две бабульки нервно крутят у виска, проговаривая про себя молитвы, пока Хан наблюдает за ним и мягко улыбается; неважно, что сердце пускается в пляс, неважно, что под солнцем уже невозможно, неважно, что дома его ждёт холодная окрошка, здесь и сейчас для него существует только эта мини-Вселенная. — Тебе идёт. Смех прекращается. — Что именно? — Когда ты такой. В глазах — непонимание. Чжан задумывается, наполовину поворачиваясь к собеседнику и опираясь левой рукой о спинку скамьи, ищет ответ на лице напротив. Гиблое дело, потому что у Сона не спадает улыбка, чуть прикрываются веки в прищуре, потому что майское солнце горит ярче, чем следовало бы. Остаётся только вздыхать. И вспоминать, что экзамен сам себя не закроет. — Был рад с тобой побеседовать, но дела не ждут. Брови Ханбина взлетают, но он быстро прячет разочарованность за маской доброжелательности. Чжан Хао собирается уходить, как в спину ему летит: — Хён. Резко разворачивается. — Удачи. Мы ещё встретимся? Он не видит смысла скрывать поднявшиеся сами по себе уголки губ, лишь подходит ближе, чтобы медленно провести по волосам и шепнуть на ухо: — Конечно, кот. — Ужасно. — Согласен. Короткая дорога к двери своей квартиры никогда ещё не была увлекательной.

—

Май летит, словно ракета, выпущенная в космос. Ханбин ежедневно продолжает бросать конфеты с разными вкусами на его балкон, чтобы Чжан Хао было веселее корпеть над учебниками и всё ещё непонятными каракулями на альбомных листах. Один экзамен закрывается, тут же подкрадывается следующий, но встречи с Соном всегда по расписанию. На последней он следит за игрой младшего. Смотрит, как ловко тот отбирает мячи, забрасывает в корзину с огромного расстояния трёхочковые, как проворно пробегает между игроками и умудряется при этом не пораниться. Честно, Хао восхищается. Он хлопает в ладоши на каждом удачном попадании в кольцо, радуется, словно на соревновании находится. Бин обращает внимание, с каким восторгом Чжан наблюдает за ним, и вне себя от радости (и щепотки гордости). На самом деле, внутри он умирает от переполняющих его чувств, только молчит. Молчит, молчит, молчит. А они, как удавка, крепче затягиваются на шее. На перерыве подбегает к старшему и широко расплывается в улыбке. — Хён, ты чего тут? — А почему нет? Мне нужно как-то отвлекаться. Садится рядом, принимает воду из рук Хао и жадно её глотает. Дышит отрывисто, часто сглатывает от приятной усталости, которая как лава растекается по венам. — Слушай, хён. — М? — Ты когда последний экзамен сдашь, я тебе кое-что скажу. — Почему не сейчас? — А я пока не готов. «Будь что будет» — девиз Сон Ханбина. Притворство, в любом случае, ни к чему хорошему не приведёт. Лучше сразу с места в карьер. Чжан Хао, на удивление, соглашается быстро и без каких-либо уговоров, за что младший ему благодарен. Вряд ли сейчас он осилил бы этот разговор. — Когда твой последний экзамен? — Ты хотел спросить, когда я отправлюсь на пересдачу? — Ну нет, хён. Я слишком уверен в твоих знаниях и силах, всё будет хорошо, поверь мне. Старший не спорит; молчаливо кивает головой, смотрит, как на небе разливается пастельно-персиковый закат, и думает о своём. Так ли он уверен в себе, как Хан? Время покажет. — Через два дня, так что меня, наверное, не будет тут. — Ничего, я подожду. Скажи мне, пожалуйста, как сдашь. Я буду ждать и переживать, а ещё могу свечку поставить. — Это очень необходимо, Бини. Ханбин опускает голову, мечтательно прикусывая губу и задавливая улыбку, что так просится на лицо, пока в голове тревожно всплывает будущий разговор.

—

Погода поистине удивляет своей переменчивостью. Ещё два дня назад город душил своей жарой, расплавлял асфальты, заставляя задыхаться от недостатка воздуха, а сейчас тонет под натиском непрекращающихся ливней. Чжан под защитой чёрного зонта почти что вприпрыжку добирается до своего подъезда, донельзя довольный хорошей сдачей последнего в этом семестре экзамена. Тихо напевает себе под нос засевшую песенку, мысленно выстраивает планы на вечер и ближайшее лето, отодвигая их на подальше, потому что первое в списке — увидеться с Ханбином. Если честно, Хао даже не ответит, когда Сон начал занимать отдельное место в его голове; среди всего хаотичного беспорядка в мозгу для парня нашлась отдельная комната с открытой настежь дверью (не хватает только сквозняка). Да только вот в комнате не сырость, не плесень, никакого затхлого запаха, словно здесь разлагается мертвечина, в комнате — вовсю цветущий пахучий сад, где у яблонь горделиво опадают лепесточки цветков от редкого дуновения, и пышет энергией душистая сирень да черёмуха. Чжан Хао навечно бы остался там, далеко за пределами своего разума, но Ханбин лёгок на помине: бежит промокший насквозь по лужам в этих летних сланцах, мотая головой в стороны, чтобы смахнуть скопившуюся влагу, тормозит резко у подъездной скамьи (на которой так любят восседать пережитки прошлого). Чжан диву даётся; ошеломлённо посматривает на младшего. — Ты совсем с катушек поехал? — Хён. Бин тихонько посмеивается, теребит пальцами подол мокрой футболки, а взглядом концентрируется на своих фиолетовых сланцах. Хао не торопит, не спешит, даёт время насмотреться на неподходящую погоде обувь. — А если заболеешь? — внезапно, почти что громко. — М, сомневаюсь. Старший кивает; чувствует эту неловкость-нервозность, исходящую от тела напротив. Он словно весь электризуется с помощью генераторов, как будто они оба находятся на электростанции. Подойди, коснись и можешь смело ехать в крематорий, предварительно написав завещание. — Как прошёл экзамен? — Хорошо, я сдал. — Я же сказал, Хао. Хан покусывает губы, заламывает руки у себя на спине, с интересом рассматривая облупившуюся краску на соседних оконных рамах. — Ты ведь помнишь, что я обещал тебе сказать кое-что? Чжан молчит, только слегка качает головой. Проходит минута, может, две, прежде чем Ханбин вновь заговаривает. Точнее сказать, ошарашивает своими словами. — Ты мне нравишься, Чжан Хао. — Что? — Замолчи, — сглатывает, — пожалуйста. Дождь лишь усиливается, капли барабанят по крыше, вода стекает по трубе, образуя своеобразные озёра на дороге; а Сон всё никак не подходит к навесу, чтобы укрыться от ненастья. — Я знаю, возможно, это звучит безумно, потому что мы знакомы три недели, но я видел тебя раньше, — ногтями рисует полосы на предплечье, — значительно раньше. — Видел, как ты играешь с соседскими животными, подкармливаешь котиков, когда те выходят из подвала, как ты смешно жмуришь глаза на солнце, как вечно куришь свои электронки, вероятно думая, что выглядишь очень круто, на самом деле, как сплющенный маленький человечек, — ухмыляется, — видел, как ты ходишь на свою подработку, как здороваешься с этими противными бабулями, господи, это звучит стрёмно. Ханбин трясётся: то ли от холодного потока воды, то ли от трещащих по швам нервам. У Чжан Хао в этот момент в голове — перекати-поле. Парень потихоньку начинает сдавать назад, отодвигаясь маленькими шажками, чтобы в любой момент просто дать дёру, как будущий чемпион по бегу. От волнения вновь утыкается своими карими глазами в лужу на асфальте, находя её интересной. — Я, наверное, пойду. Рад был повидаться, хён. Почти разворачивается находу, как его ловко тянут под зонт, цепко держась бледными пальцами за футболку, из которой только впору выжимать ведро воды. Ханбин от неожиданности хватает ртом воздух, смотрит поражённо в глаза напротив, пытаясь отыскать причину. Видит только разливающееся тепло и нежность. Тотчас прячет рвущиеся слова наружу. — Ты совсем дурной, всегда это знал. Давай ко мне, будем отпаивать тебя чаем, заболеешь ведь. Сону кажется это иллюзией, вымыслом, его разыгравшимся воображением. Но тогда это чересчур жестоко. Только вот холодные руки — настоящие, осязаемые; те же шелковистые, доказательно мягкие наощупь, волосы, родинки под уставшими глазами, выпирающие острые ключицы, тонкие запястья с синеватыми узорами вен — всё настоящее, реальное. Только протяни чуть подальше и дотронешься. Бину бы воздуха, потому что уличного ему катастрофически мало, но с этим он как-нибудь сможет справиться (наверное). Сейчас, дойдя до лестничной площадки, он тянется к чужим плечам, опрокидывая голову на чужой затылок, и мысленно просит постоять так минутку. Его радиочастоты совпадают с Чжан Хао; тот останавливается сразу, стоит младшему усомниться в истинности происходящего. — Хён. — М? — А я… — и не договаривает. Но это абсолютно не нужно. — Ты мне тоже, кажется, нравишься, Ханбин.