Безобразник из Кшахревара.

      — Скажи хоть раз, чего ты хочешь, — Аль-Хайтам не шифровался, давая понять, что всё происходящее — только для него. Одной рукой он преградил путь, другой — чувствовал желание блондина прикусить язык. Всё-таки старшему нельзя терять лицо перед молодежью! Но выпускник Хараватата мог бы обхватить его талию поперек, через сумерскую форму ощущая ребра; это он и сделал, подпирая том по механике между худых коленок.       Впрочем, Кавех достаточно владел собой, чтобы опереться локтями на полки. Пальцы сжали ткань на плечах напротив, и он готов был завыть в раздражении: кто, сука, носит весь комплект академской формы? Между телом Аль-Хайтама и стеллажом будущий архитектор терял голову и задавался вопросом, как он здесь оказался. Его соавтор, казавшийся тихим и замкнутым, обманул доверие. На ум приходили мысли о «волке в овечьей шкуре», но Кавех одергивал себя — разве он жертва ситуации?       Разве не он каждый раз позволял себе многое: задерживать взгляд, невзначай касаться, трепать волосы и сильнее, мать его, ревновать? Нет! Кавех себе не признается. Вспомная каждый день из их полугода общения, архитектор понимает, что никогда не даст себе волю на большее.       — Но… ты не оставляешь мне выбора, — блондин, сведя брови, глухо ответил, — и противоречишь сам себе!       Аль-Хайтам прижимается ртом к его уху, настойчиво ведя языком. Он перехватил руку Кавеха, не позволяя ему отстраниться. Архитектор робеет, его волю ломают.       — С тобой нельзя по-другому, — руки младшего скользят ниже, вынуждая блондина ощутимо вздрогнуть. Аль-Хайтам поднял глаза, чтобы убедиться — не от боли. — Иначе внушишь себе, что это нельзя испытывать.       — Не притворяйся, что знаешь! — светлые ресницы слегка дрожат. Зеленые глаза следят за этим бесящим ртом: скрывает под языком всхлипы. Аль-Хайтама всегда раздражал длинный подол студенческой формы: лучше бы Кавех носил фустанеллу. Он обхватил худые ягодицы, и дыхание сбилось от чужого вздоха. Святые Архонты, архитектор едва ли мог стоять ровно, почти усаживаясь на колено лингвиста. Было в Кавехе что-то греческое, и студент Хараватата на секунду представил их чужими глазами — блядская инсталляция. Но Аль-Хайтама не интересует эстетика, а исследовать языком ключицы нравится больше, чем наблюдать со стороны.       — Не знаю, — кожа архитектора не сразу покрывается россыпью. — Чувствую.       И Кавеха ведет от голоса. Носом втягивая воздух, он давит на грудь Аль-Хайтама со всей силой, но разница очевидна, и на противодействие — ответный толчок. Кто бы ни создавал Аль-Хайтама, он постарался сделать всё, чтобы Кавеха впечатали обратно.       — А как же твоя хваленая логика? — глотает чужую усмешку, и глаза жмурятся от удара спиной. Невнятный шепот доходит до них из другого конца зала — в Доме Даэны студенты остаются допоздна. Аль-Хайтам пожимает плечом и довольно смотрит, извращенец. — Аккуратнее! Нас услышат!       — Да? — Аль-Хайтам покривил бы душой, сказав, что ему не льстит румянец на лице визави. — Слышу только, как хнычет светило Кшахревара.       — Ну что я тебе сделал? — Кавех запрокидывает голову назад в отчаянии, но для ученого семиотики — в приглашении. Аль-Хайтам склонился над ним, увлекаясь неторопливым поцелуем. Он оттягивает пояс с узором архитектурного, пока пробует шею на кончике языка. Блондин ерзает всем телом — полки впиваются в позвоночник.       — Если объясню, — у младшего не так много опыта, как думает Кавех, но он компенсирует его собственным наблюдением: архитектор струной дрожит от стянутых волос, — ты мне все равно не поверишь.       У Кавеха рефлексы сжать зубы и убежать, скрывая собственные эмоции. Потом мозг грозится: поддайся и подчинись, ведь к тебе добры. Улыбнись. Главное, что другому нравится. Но руки на заднице сминают ткань между, и душа архитектора извивается и судорожно кричит: плохо!       — Хорошо. — Ему не нравится. Ему не нравится? — Я хочу нежнее. Я хочу вести.       Пальцы, заталкивающие подол в Кавеха, останавливаются. Аль-Хайтам двинул бедрами назад, и архитектор, так четко повторяющий чужие движения, от свободы оперся на мужские плечи. Зеленые глаза сканируют его со смутной эмоцией в глубине. Кавех, засмотревшись, провел рукой по груди студента ниже; лингвист слегка прикусил губу. Под бесконечными складками на торсе заходится пульс. В конце концов, он же старший и должен показать пример.       Но Кавех смотрит снизу вверх, — почему парень выше? — и руки предательски трясет, стоит только самому развернуть Аль-Хайтама по направлению к справочной тумбе. Из груди вышибло весь воздух вслед за пуговицами на чужой рубашке. Гений Хараватата не двигается, но грудь чаще движется под бледными пальцами. Мозоли художника обвели соски, и Кавеху захотелось припечатать каждую показавшуюся мышцу на торсе младшего. Он, блять, собьет спесь с напыщенного лица. Ему хочется?       Воспользовавшись моментом, архитектор сильнее расставил чужие ноги: вместо бесконечных юбок Аль-Хайтам предпочитал идентичные шаровары. Никакого вкуса.       Кавех серьезно возвел глаза, усаживаясь на колени, и замешательство во взгляде младшего — тоже искусство. Рука Аль-Хайтама потянулась к щеке блондина, но резкий шлепок пригрозил: «я принимаю решения». И пальцы обвили бугор под тканью, пока где-то на пояснице ладонь диктовала лингвисту: «ближе».       Он молчал и каждый раз вдыхал все труднее: будь Кавех на его месте, уже бы стонал в свое удовольствие. Что за мысли? Движение руки освободило немного напряженный член, и Кавех, словно зная, что делает, накрыл ртом головку. Ему захотелось проглотить помеху, но он должен думать за двоих. Рубиновые глаза стреляют взглядом, в котором Аль-Хайтам может разглядеть все лучшее в друге. Какую часть старшего ему надо спасти?       — Ты ничего не обязан мне доказывать, — Аль-Хайтам старается говорить ровно, но паузы между словами выдают выразительное: «продолжи». И Кавеху впервые в жизни хочется вырвать из человека заслуженное: «пожалуйста». Он впивается ногтями в оголенные бедра под собой, кожа парня холодная и гладкая.       Вкус был странный, но он лез глубже, расслабляя горло. Первый стон сорвался, когда язык ритмично обошел головку: от щели сверху и ниже к основанию. Аль-Хайтам не успел сделать вид, что контролирует себя. Он проживал это вопреки завету: не спокойно, в удовольствии, искушаясь хлюпаньем. Кавех как назло раскрывает шире свой грязный рот.       Такого, как он, любить сложно.       Поймав темп, архитектор зажмурил глаза: головка скользнула в глотку, и младший вцепился в его волосы. Знает, что Кавеху нравится, что хотелось бы чаще. Подрагивая телом навстречу, Аль-Хайтам облокотился на стеллаж. Блондин двигает головой, словно пытается чужим членом достать до своего сердца. У него плохая привычка класть на язык разную гадость, но архитектор впервые выбрал то, что не убивает.       Их угол — тупик, куда сложно завернуть без причины, но когда за полками слышится шарканье, лингвист сильнее давит Кавеху на затылок, вынуждая замереть. Воздуха мало! И Аль-Хайтам не дышит в такт, прислушиваясь. Его член пульсирует в теплом горле, сдавливая изнутри сильнее. Будь рот свободен, блондин рассмеялся бы. Возбуждаешься от этого?       Свет в их секции гаснет через пару секунд, и шаги удаляются. Кавех с задавленным вздохом отстраняется, и Аль-Хайтаму до дрожи в пальцах обидно, что ничего не видно. Свечение витража мажет по лицу блондина, от которого тянется тонкая слюна к его члену. Желания, обузданные порядком жизни, теперь тревожат: Аль-Хайтам сминает чужие губы в поцелуе. Хочется слизать привкус кожи и смазки с языка Кавеха. Стыдно, не так ли? Ямка между ключицами блондина горит от давления члена; кто-то из них затравленно мычит.       Архитектор берет на себя инициативу, грязно обводя рот Аль-Хайтама до подбородка. Его почти пьянит этот странный привкус, которого раньше не чувствовал. Чужие руки блуждают по его спине, притягивая ближе, и Кавех рвется навстречу. Закинув ноги на чужие бедра, архитектор смотрит виновато и смазано. Эскапизм в нем пульсирует вместо крови, и самому себе надо признаться: голову не отпускает. Микродозы хайтамовских поцелуев покрывают грудь, перебирая укусами кожу. Какую часть себя младший должен раскрыть художнику?       Блондин вплетает пальцы в серебряные волосы и выгибает спину от сжатых ягодиц, но в этот раз не убегает от безумной идеи признать, что ему это можно. Он боязно принимает на себя каждый толчок снизу: под тканью напряженный член касается собственного. Аль-Хайтаму приходится заткнуть Кавеха поцелуем, чтобы не кончить от его голоса раньше времени.       Ведь архитектор вскрикивает — нет, скулит — без малейшего стеснения. Студенту Хараватата приятно до дрожи от мысли, что сейчас Кавех из всех зол выбрал это. Аль-Хайтам будет ждать, сколько нужно, чтобы он, теплый и родной, разрешил себе быть эгоистом. Пусть Кавех винит других, лишь бы не себя.       И блондин скидывает необъятную юбку, толкая Аль-Хайтама вглубь тумбы. По его губе течет то ли капля крови, то ли слюна — младшему похуй, он слизывает и не думает. Он с наслаждением скользит по позвонкам к пояснице Кавеха, и тот думает, почему у студента Хараватата такие сильные руки? Блондин хватается за них под одеждой и чувствует каждый мускул. Еще не слишком, но его тело уже уступает в комплекции. Что же будет через пару лет?       Стянув ткань белья, Аль-Хайтам отрывается от полюбившейся шеи и смотрит изучающе. Задница Кавеха полностью помешается в его руках.       — Думаешь, я все еще притворяюсь? — лингвист тихо усмехнулся, прижимая стройное тело к себе. Студенты Кшахеревара в большинстве своем тонкие и худые, почти изящные, но Аль-Хайтаму нужен был только один, самый громкий и яркий из них. — Я тебя знаю.       — Звучит как признание, — напряжение Кавеха стучит по животу лингвиста вставшим членом, — но зачем тебе это?       Уважать любопытство человека — способ Аль-Хайтама проявить любовь, и он послушно раскрывает рот для пальцев художника — способ заткнуть чересчур умный рот. Язык младшего хочет выдавить что-то острое, но выходят только ужатые звуки. Кавех сам принимает долбанные решения, и уже сейчас Аль-Хайтам мог сказать — этот раз нежным не будет.       Такого, как он, проще будет ненавидеть.       И младший изводиться, когда Кавех сам проникает в себя одним пальцем. Лицо не искажается, но Аль-Хайтам в чувствует замирание. Он позволяет старшему подготовиться и тянется к излюбленным ключицам, трогательно выступающим в напряжении. Ему сложно оставаться спокойным, и блондин чувствует это в дразнящем толчке.       — Подожди ты, бога ради! — ему вяжет язык, когда Аль-Хайтам с силой убирает чужие руки. Собственные тянутся к маленькому тюбику крема во внутреннем кармане накидки; он носит его с собой для вечно сухих и мозолистых рук друга. — Ты сейчас серьезно?       — Можем на сухую, — Аль-Хайтам шлифует языком по чужому уху, неожиданно сильно кусая его, — ты ведь уже презираешь меня.       Не позволив Кавеху ответить, студент Хараватата выдавил вещество на пальцы обеих рук. Блондина начало потряхивать от давления сразу четырех внутри. Как они дошли до такого?       Кавех сорвался на стоны, неожиданно целуя своего мучителя с самым развратным выражением — в полутьме сознание дорисовало и красные щеки, и слезы в глазах. Нащупав внутри мягкое углубление, Аль-Хайтам оскалился от чужой реакции: блондин забился на затекших ногах. Опираясь на мужские плечи, Кавех вытянулся от волн удовольствия. Младшему показалось, что хочет сбежать, но потом с усмешкой понял — трется членом о его торс как сука.       Аль-Хайтаму пришлось надавить на чужие лопатки, чтобы удержать извивающегося визави на месте. Он направил член к мягкому кольцу мышц, но движение кавеховых рук сбило с толку.       — Сожми, — и пальцы Аль-Хайтама послушно сомкнулись на шее.       Донельзя бурно он выдохнул, когда задница Кавеха сомкнулась на его члене. Он видел боль — и на ней не было лица. Младшему так хочется все попробовать и все познать великолепие, но фобии Кавеха — ювелирная путаница, так что Аль-Хайтам смыкает руки на его спине, показывая, как можно жить и как — не нужно. Он откровенно тащиться от ощущения горячей плоти вокруг.       Они двигались одновременно — Аль-Хайтам, уперевшись руками в бедра блондина, а Кавех подмахивая ими вверх. Так непривычно. Блондину было горестно влюбиться, но под солеными поцелуям он соврать себе не смог. Кавех боролся с собственным сердцем, и потому Аль-Хайтам лихорадочно насаживал его сильнее, чтобы парень переключил внимание. Чтобы думал только о сексе. Чтобы злился только на партнера.       Между страстью и нежностью лингвист выбрал то, где у них не будет будущего. И эта мысль вибрацией передалась Кавеху, позволяя ему расплавиться. Аль-Хайтам разгадал его тайные умыслы. Он знает его, как облупленного. И он готов, как в последний раз, вытрахать из Кавеха каждое злоебучее сомнение.       Глухо рыча с раскрытым ртом, архитектор умещает на языке скулеж и всхлипы. Его ногти впиваются в бледную шею. Гори оно все. Гори каждый выдох и каждый вдох, в котором нет Аль-Хайтама. Он заслужил, он имеет право это сказать:       — Быстрее! — ребенок внутри требует за каждый год жизни, проведенной в одиночестве. — Не останавливайся!       Аль-Хайтам, лишь неимоверным усилием оторвавшись от чужих сосков, подхватил парня удобнее и продолжил двигаться в новом темпе. Зубами он провел дорожку от одного соска к другому, сильно оттягивая кожу. Правильнее было бы сожрать Кавеха, чем позволять ему взять передышку. Как только ослабляешь тиски, архитектор начинает увиливать и прятаться, так что Аль-Хайтам держит ритм, вытаскивая новые звуки из осипшего, сжатого горла.       Кавех больше не чувствует себя жалким, он — зажигалка в Александрийской библиотеке, и Аль-Хайтам — его император, захвативший Брухейон. Кожа словно в дыму. Младший накручивает светлые волосы на ладонь и сильно тянет вниз. Бугорок на шее ходит ходуном. Кавех встряхивает рукой по чужой груди, бьется недовольно, но Аль-Хайтам видит блядский изгиб — еще немного и архитектор сделает мостик. Он усмехается с каламбура, наблюдая за противоречием перед собой.       Уязвимый и глупый, но отчаянно дергается со знанием дела. Колеблется в страхе получить желаемое, но трясется на мокрых бедрах от голода. Аль-Хайтам поддерживает его за спину, иначе парень может рано или поздно упасть на пол. Собственной выдержки хватает, чтобы повысить градус воздуха еще на один и смять крайнюю плоть на члене Кавеха.       «Легче не станет» — крутиться в голове, и Аль-Хайтам грубо отводит кожу на стволе блондина к основанию. У архитектора звезды от боли покалывают в темноте. Волна ощущений, дойдя до позвоночника, вырывается через диафрагму. Очередное касание к беззащитной головке Аль-Хайтам делает, не боясь: Кавех должен сильнее вбить себе в голову этот вечер.       Блондин места себе не находит. Из всех языков, которые выучил Аль-Хайтам, архитектор лучше всего понимает язык прикосновений. Кавех отчаянно думает о том, что в животе закручивается узел, но, великие Архонты, не может вспомнить: от страха или удовольствия. Лицо Аль-Хайтама движется то вверх, то вниз, и до блондина доходит, что это он сам скачет с завидной яростью. Признайся, приятнее быть ведомым, Каве?       Младший прикрывает глаза и по венам кровь стекается к напряженной мошонке. Источник вопля — рот, который работает на износ, чтобы разорвать губы Аль-Хайтама. Движение его рук на члене Кавеха ускоряются, и блондин в ответ душит хваткой на спине.       Архитектор давится от крика в оргазме, и младший с хрипом кончает следом на ягодицы, не выдерживая пылкой гримасы на чужом лице. Неистовый стон режет слух, и Аль-Хайтам ловит его ладонью, все-таки переживая, что кто-то мог остаться в библиотеке. Но его тело — горячее, воспаленное, словно после болезни, и он тяжело дышит, вздрагивая от прикосновений Кавеха: тот без сил валиться на грудь партнера.       Все в Кавехе пульсировало и болело одновременно: укусы на груди, синяки на бедрах, мышцы ануса, но это его не волновало. Зато волновало лицо Аль-Хайтама, такое расслабленное и еще более красивое в тусклом свете витражей. Всегда ясные зеленые глаза вдруг сияли блаженством, вызывая в Кавехе гордость напополам с удивлением. Он невесомо коснулся чужого носа, обращая на себя внимание.       Аль-Хайтам молчал, перебирая волосы блондина. На пальцах руки можно отсчитать время до момента, когда Кавех начнет сомневаться. Но сейчас, в темноте, младший накрыл его губы своими, полностью доверяя, полностью не жалея, и в сердце затрепетала радость от взаимного движения навстречу.       На пальцах руки можно отсчитать время до момента, когда Аль-Хайтам вернется к обычному поведению, в котором было что-то неправильное и отталкивающее для блондина. В конце концов, им еще писать диссертацию.