codominance

Скотт, несмотря на все заверения Стайлза об обратном, весьма хорош в управлении джипом. Он знает, что слишком быстрое ускорение или слишком резкое торможение, вероятно, приведут к его заглоханию, что до перегрева всегда остаётся несколько градусов, и что если приборная панель начнёт дребезжать, нажатие на точку в двух дюймах слева от бардачка остановит это. Это своего рода знания, которые ты получаешь только со временем и с большим вниманием, которые уделяет Скотт. Что, вероятно, объясняет, почему, когда двигатель джипа начинает тарахтеть как раз в тот момент, когда Стайлз наконец-то разговаривает с ним, это застаёт Скотта врасплох. Стайлз выпрямляется, его глаза расширяются, когда джип продолжает трястись. — Чувак, что ты- — Я ничего не делал! Это просто- Скотт качает головой, как будто это каким-то образом воспрепятствует тряске джипа. Шестерни воют громче, раздражая его уши. Это не его вина. Это не может быть, потому что ни одна из шкал на приборной панели не выглядит неправильной, и он был даже более осторожен в управлении, чем обычно, и- Джип снова встряхивает, знакомый груз вины оседает в его груди. — Стайлз, ты можешь- Стайлз наклоняется вперёд, прежде чем он успевает закончить предложение, наполовину нависая над Скоттом, и, стараясь найти руками опору, пытается рассмотреть получше. Там нет ничего, чего Скотт не мог бы увидеть сам, но при осмотре глаза Стайлза сужаются. — Ну, это, эм-, — Стайлз откидывается на спинку сиденья, хмурясь. — Ну, у нас кончился бензин. Согласно датчику уровня топлива бак даже близко не пуст — это факт, который Скотту не нужно проверять, потому что он специально следит за тем, чтобы этого не произошло, — но он всё равно перепроверяет. — Здесь указано, что у нас есть половина бака? Чувство вины заполняет салон. — Ага. Не обязательно. Это подрывает то чувство равновесия, которое им удалось достичь. Скотт поворачивается на своём сиденье, глаза всё ещё наполовину сосредоточены на дороге, но взгляд Стайлза решительно устремлён в окно. Отстранение ставит ответ на своё место. — Ты не починил датчик уровня топлива, не так ли? Что он имеет в виду, так это: «Ты не рассказал о датчике мне». Ответ в любом случае один и тот же. — Ага. Не обязательно. Скотт резко сворачивает джип с дороги как раз вовремя, чтобы тот с грохотом остановился. Стайлз рядом с ним нехарактерно молчит. Скотт дышит через нос и наблюдает, как стрелка на датчике уровня топлива опускается до нуля — честно говоря, теперь уже слишком поздно. Теперь, когда топлива нет. Скотт подавляет своё разочарование и вытаскивает ключи из замка зажигания. — Бензин всё ещё- Волна песка врывается в окно и попадает ему в горло. Скотт задыхается. — О, дерьмо-,— Стайлз кашляет и ругается рядом с ним, закрывая окно с бешеной энергией, которую, Скотт знает, он должен повторить, но- Его легкие разрушаются сами по себе. Всё рушится, кроме огня в его груди. Он хочет свой ингалятор. Он не хочет свой ингалятор. Ему нужно успокоиться. Он не может дышать. — Скотт? Голос Стайлза просачивается, но это не имеет значения, потому что песок просачивается тоже. Это обжигает. Это песок. Он не может дышать. Это песок. Это просто песок, он не- — Стой, эй- Рука сжимается на его плече, заземляя, и Скотт судорожно вздыхает. Затем Стайлз протягивает руку, закрывая окно, с которым Скотт не смог справиться сам. К тому времени, как Стайлз сделал это, облако пыли практически рассеялось — вероятно, волна была просто грязью, всколыхнувшейся их прибытием, — но звук того, как окно закрывается, раскрывает что-то в груди Скотта. Он выпускает последний болезненный кашель, прежде чем свободно вздохнуть. Он задыхается. Стайлз отступает, и из горла Скотта вырывается стон. Он не выпускает его наружу. Вместо этого он осторожно убирает одну руку с руля и прижимает её ко всё ещё вздымающейся груди — его рубашка влажная от пота, но, по крайней мере, на этот раз крови нет. Он исцелится. Стайлз всё еще смотрит на него. — Ты в порядке …? Повисшее молчание подчёркнуто, как и всё, что бывает связано со Стайлзом. — Да, — справляется Скотт. Он лишь немного хрипит, так что он будет считать это прогрессом. — Извини, песок просто… напугал меня. На лице Стайлза либо беспокойство, либо презрение, и то, что он не может увидеть разницу, ранит больше, чем уверенность в последнем. У него действительно болит грудь. Скотт откидывает голову на подголовник и закрывает глаза, чтобы отвлечься от этого. Проходит ещё один момент, в течение которого жжение сменяется прежней, более управляемой болью. Стайлз по-прежнему молчит. Скотт должен что-то сказать. Уменьшить напряжение, которое душит воздух. Он этого не делает. Сбоку от себя он слышит ёрзанье Стайлза на сиденье, скрип винила, а затем вздох. — Хорошо, ну. Если ты так говоришь, — в голосе Стайлза звучит скрытое подозрение, но, по крайней мере, больше не кажется, что он уставился на него. — Лично я не люблю песок. Он… грубый, жёсткий, неприятный. И он проникает повсюду. Скотт приоткрывает глаза. Это явно отсылка к чему-то, но он слишком занят попытками не думать о своём ингаляторе, чтобы разобраться в этом. — Что? — Звёздные войны. Он говорит так, как будто это всё объясняет. Наверное. Может быть, так и есть. — О. Стайлз достаёт свой телефон из подстаканника и вводит пароль. — Знаешь, если бы мы взяли ноутбук вместо дурацкого учебника по истории, возможно, ты действительно смог бы их посмотреть. На этот раз Скотт без труда улавливает насмешку в голосе Стайлза, хотя то, из-за чего он должен расстраиваться, выше его понимания. Он сжимает пальцами потрескавшуюся кожу руля и подыгрывает, потому что так проще. — Разве их не семь? — Шесть, — Стайлз фыркает, щурясь на свой экран, а затем опускает козырёк, чтобы защититься от солнца. — Так что батарейка сядет до того, как ты закончишь. Призрак пяти острых как бритва когтей царапает его грудь, и Скотт вздрагивает, прежде чем успевает это остановить. Стайлз знает общую историю. Это всплывало обрывками, чередовавшись на протяжении всего их разговора в больнице: Тео заманил его в библиотеку. Заманил его в ловушку к кровожадному Лиаму. И тогда Тео- Он не знает, что я жив. На этом Скотт остановился. Достаточно расплывчато, чтобы Стайлз просто предположил, что Тео был плохим. Правда об этом не имела значения — Стайлз уже думал, что Скотт подвёл его. Ему не нужно знать, чего это стоило. Скотт вытягивает шею, пытаясь игнорировать нарастающий дискомфорт в груди. Он бросает взгляд на Стайлза — тот всё ещё просматривает приложение, которое открыл на своём телефоне, очевидно, закончив разговор. Возможно, закончив и с ним тоже. Давай будем честны, Стайлз. Он всё ещё был твоим лучшим другом? У Стайлза перехватило дыхание, когда Тео задал этот вопрос, слабые нотки гнева и горя пробились вверх по лестнице к Скотту. А затем они двинулись дальше. Звенящая тишина, столь же осязаемая, как и разрывы в груди Скотта. Опустошающая его. Скотт облизывает губу, чувствуя капли солёного пота на языке. Он выпрямляется как раз в тот момент, когда Стайлз горбится. — Связь здесь ужасная, — бормочет Стайлз. Никаких звонков, Скотт. Ни Стайлзу, ни Малии, ни Лидии. Тебе просто придётся в одиночестве ждать здесь то, что произойдёт- Ногти Скотта скользят по его коже, достаточно легко, чтобы вырваться на поверхность. В джипе невыносимо жарко. — Хорошо, вот мы- о, это просто здорово. Скотт поднимает глаза, пряча уже зажившие руки. — Что? — В миле по дороге есть заправка, — говорит Стайлз. Похоже, ему это не нравится, и его пальцы стучат по корпусу телефона, прежде чем двигаются, чтобы поднять козырёк. Он не смотрит на Скотта. — Итак. Похоже, мы не смогли бы продержаться ещё шестьдесят секунд. Неподходящее время. Скотт смотрит на стрелку на приборной панели, всё ещё указывающую на пустой бак. — Ты не взял с собой ещё бензина? — Ты смешной, — Скотт, честно говоря, не уверен, шутит ли Стайлз или он просто настолько устал. — Я думаю, что сзади есть пустая канистра с нашего последнего похода, так что. Всё не так плохо, как могло бы быть? Всё также могло бы быть намного лучше, например, если бы Скотт знал, что нужно остановиться на заправке, которую они проехали двадцать минут назад. Он держит это при себе. — Дорога туда и обратно займёт не менее получаса, — говорит он, отстёгивая ремень безопасности и едва сдерживая шипение, когда тот проходит по его груди. — Ты хочешь пойти или- — Э, нет. Резкость в голосе Стайлза застаёт его врасплох, и он замолкает, ремень безопасности всё ещё болтается рядом с ним. — Что «Нет»? Ты сказал- — Я сказал, что сзади есть канистра. Я не говорил, кто её возьмёт. — Именно поэтому я и спросил, не хочешь ли ты пойти…? — О, я пойду, — Стайлз разворачивается на своём сиденье, чтобы дотянуться до канистры, но ремень безопасности останавливает его на полпути раньше, чем он успевает это сделать. Он оборачивается, чтобы отстегнуть его с приглушённым проклятием. — Просто ты не пойдёшь. — Я не-, — из всего, о чём они могли бы спорить прямо сейчас, выяснение того, кто из них должен совершить импровизированное путешествие по пустыне, находится довольно далеко в списке. — Ты серьёзно? Стайлз только хмыкает, занятый попытками пробиться сквозь стену из бутылок с маслом, теперь, когда ремень безопасности ему не мешает. Ему везёт примерно так же, как и раньше. Скотт поджимает губы и хватает свой телефон с панели: быстрый взгляд подтверждает, что у него вообще нет сигнала, по сравнению со слабым сигналом у Стайлза. Он всё равно кладёт его в задний карман. — Я не думаю, что разделяться — это хорошая идея, если мы не можем связаться друг с другом. И это действительно не очень хорошая идея для тебя — уходить без- — Неа. Всё еще неправильно, — Стайлз откидывается на пассажирское сиденье, явно отказываясь от канистры. — Как неверное не проходи поле «Вперёд», не собирай сотню долларов. Это мой джип, так что это моя проблема. Скотт считает до десяти, осторожно впиваясь затупленными пальцами в бедро. Когда этого недостаточно, он возвращается к дыханию исключительно через нос. — Двести. — Что? — Ты получаешь двести, когда проходишь «Вперёд» в Монополии. Стайлз хмурит брови, и Скотт позволяет себе момент мстительного удовольствия от того, что на этот раз он дал правильную отсылку. — Ладно, как скажешь, — говорит Стайлз через мгновение. — Моя точка зрения остаётся в силе — в отличие от тебя, поскольку ты явно не должен делать ничего более напряжённого, чем сидеть здесь. Скотт не дырявит свои брюки. Это правда, что, учитывая постоянную боль в его груди, две мили по пустыне будут для него особым видом ада. Правда и то, что, учитывая, насколько легко этого можно было избежать, ему вообще не следовало об этом думать. Но в основном это правда, что возможность для этого была упущена шесть часов назад, когда Стайлз решил не говорить ему о датчике. Скотт хватает ключи с панели и засовывает их в карман. — Я сказал, что песок просто напугал меня. — Да, ну, я не знаю, заметил ли ты, но там гораздо больше песка, чем было здесь. — И мы не знаем, что ещё там есть. Это небезопасно- — О, да? — агрессия Стайлза нарастает, заглушая любой намёк на беспокойство. — Но ты был совершенно не против добровольно отправиться туда раньше, верно? Оставить меня здесь, чтобы я превратился в Стайлза-гриль? — Это не то, что я- джип даже не крутится! — Здесь жара и металл, и я бы сам закрутился, если бы ты заставил меня ждать здесь полчаса, так что это близко! — Стайлз, — Скотт рычит, потому что это нелепо, — если ты хочешь пойти, это прекрасно. Но я не думаю- — Правильно. — Ты- — Карта уже у меня в телефоне, так что, если ты просто позволишь мне разобраться с этим- — Как ты разобрался с датчиком? Губы Стайлза сжимаются в тонкую линию. Возможно, это удар ниже пояса. Не так низко, как могло бы быть. Скотт снова выдыхает через нос. — Послушай, это неважно. Мы можем просто- — Ты думаешь, что это моя вина. Да. — Нет. Стайлз усмехается. — Или… это не имеет значения, — поправляет Скотт. — Это сделано, и мы не можем это изменить, так что- — Я не тот, кто был за рулём. Его кулаки сжимаются достаточно быстро, чтобы когти впились в ладони, а не в штаны. — Прошу прощения? — Ты был за рулём, — говорит Стайлз, и Скотт не может в это поверить. — Мы были в дороге около четырёх часов и не остановились заправиться; как ты думаешь, какой пробег у джипа? Ты должен был ожидать, что для этого понадобится- — Я ожидал, что мне не будут лгать! Это вылетает у него изо рта прежде, чем он успевает это осознать, и руки Стайлза замирают совершенно неподвижно. Боль наполняет его запах. Скотт прикусывает язык, чтобы не вернуть слова назад. — Да, — говорит Стайлз. Его голос достаточно ледяной, чтобы заморозить сто два градуса двигателя. — Потому что ты всегда ожидаешь, что всё будет работать просто отлично, верно? Это вонзается в грудь Скотта. Глубоко. Скотт поворачивается и открывает дверь. — Эй-эй, подожди- Он выбирается из джипа, прежде чем Стайлз успевает закончить предложение, грудь лишь слегка вздрагивает от движения — или, может быть, всё остальное болит слишком сильно, чтобы это заметить. Он захлопывает дверь, запирая свои мысли в процессе, и идёт к задней части машины. Стайлз не следует за ним. Скотту требуется секунда, чтобы опереться предплечьем о раму джипа, когда он добирается до багажника, прижимая лоб к кулаку. Он прерывисто дышит, а воздух горячий и сухой, но, к счастью, без песка. Ему не следовало ничего говорить. Он должен был сказать всё. Он скучает по тому, чтобы быть- Скотт облизывает губы и выпрямляется. Забери канистру, забери бензин, забери Киру. Остальное неважно. Он открывает багажник, распахивая верхнюю дверцу. В багажнике джипа, как всегда, беспорядок, но он почти сразу замечает канистру, выглядывающую из-за соединительных кабелей. До неё достаточно легко добраться отсюда. Стайлз ничего не говорит, когда Скотт поднимает её, и Скотт рискует взглянуть на него, когда выпрямляется — взгляд Стайлза пристально направлен в окно. Отсутствие реакции говорит громче всего, что он мог бы сказать или сделать. Скотт колеблется, пытаясь решить, что сказать — в конце концов, это он ушёл, — но ничего не выходит. Может быть, Стайлз всё-таки хочет отпустить его одного. Скотт позволяет двери багажника закрыться, но как только она щёлкает, он слышит, как дверь Стайлза тоже открывается. Или нет. Скотт проводит большим пальцем по шероховатой поверхности канистры и ждёт у джипа, пока Стайлз не подойдёт. Ботинки Стайлза шаркают по асфальту, когда он приближается, позволяя Скотту отслеживать его местоположение, даже не поднимая глаз. Он останавливается на расстоянии всего в ширину двери. — Если… — Стайлз колеблется, проводя рукой по волосам. — Смотри, это мой джип. Я должен был обратить внимание на бензин, но я этого не сделал, так что- позволь мне исправить это сейчас. Скотт вздыхает. Дело было совсем не в этом. — Держи, — он бросает канистру Стайлзу, который ловит её, лишь слегка подскочив. Затем Стайлз смотрит на него, на его лице ясно видно замешательство. — Это пятигаллоновая канистра, — говорит Скотт, кивая в её сторону. — К тому времени, как ты её наполнишь, в ней будет сорок фунтов. Стайлз вертит в руках красную канистру. — И? — И, если ты пойдёшь без меня, тебе придётся пройти целую милю с таким грузом, — говорит Скотт. — В пустыне. Что может быть сверхъестественно. Без возможности связаться со мной. — Ты думаешь, я не смогу с этим справиться. — Я думаю, ты будешь измотан, и это займёт в два раза больше времени, — говорит он, и Стайлз фыркает. Он выглядит так, будто собирается протестовать дальше, поэтому Скотт добавляет, — И… может быть, я тоже не хочу быть Скоттом-гриль. Это была плохая шутка, когда Стайлз испытывал её раньше, и во второй раз она звучит ещё хуже. Он не уверен, что ещё можно сказать. Стайлз, должно быть, чувствует то же самое, потому что выражение его лица смягчается. — Может быть, к лучшему. Я сомневаюсь, что джип будет соответствовать стандартам FDA. Скотта охватывает облегчение. — Я не уверен, что он пройдёт хоть какие- Лицо Стайлза замирает, запах становится кислым. Шутка застревает у него в горле. Глупый. — Я не имел в виду- — Нам нужно идти, — прерывает Стайлз. Холоднее, чем раньше. — Не имеет значения, кто быстрее, если нам потребуется вечность, чтобы начать. — Я- Должно быть что-то, что он может сказать, чтобы исправить это или, по крайней мере, прояснить — но всё, что удаётся Скотту, так это коротко кивнуть. Это смехотворно неадекватный ответ. Он прочищает горло и придерживается основ. — Ты сказал, что это недалеко? — Гм- да, — Стайлз рассеянно возвращает канистру обратно, когда достаёт свой телефон. Он щурится на экран. — Я думаю, это… почти прямая линия, так что. Мы можем просто идти тем же путём, которым ехали. — Круто. Над головой палит солнце. Стайлз теребит потрескавшиеся края чехла для телефона. У Скотта болит грудь. — Что ж, — говорит Стайлз, раздражённо жестикулируя и убирая телефон обратно в карман, — после тебя. Наверное. Ещё один дурацкий, сдержанный кивок, и он двигается в указанном Стайлзом направлении. Это будет долгая прогулка.

***

Один из недостатков прогулок по пустыне — помимо невыносимой жары, ужасного качества воздуха и бесконечного песка — заключается в том, что там абсолютно не о чем говорить. Скотт не привык к тому, что это проблема. Обычно паузы в разговоре случаются только тогда, когда они сами этого хотят — между домашним заданием, лакроссом, друзьями, выпускным или чем-то ещё, на самом деле никогда не бывает недостатка в темах для обсуждения. Вместо этого между ними повисает тяжёлое молчание. Угнетающее и очевидное, как жара. Это была шутка. Не больше и не меньше, чем всё, что они говорили тысячу раз, и всё же этого было достаточно, чтобы разрушить их осторожное перемирие. Скотт не может придумать ни одной темы, которая не была бы запутана в какой-нибудь сложный беспорядок. Стайлз начинает смещаться на противоположную сторону дороги, и Скотт не может найти в себе сил присоединиться к нему. На самом деле это не так далеко — может быть, тридцать футов, — но расстояние всё равно причиняет боль. Тем более, что Стайлз не перестаёт коситься на него каждые тридцать секунд. Ноги Скотта волочатся по тротуару, когда он идёт, не утруждая себя полностью поднимать их. Вероятно, он напрашивается на ещё одно облако пыли, но он, похоже, не может заставить себя беспокоиться — пот, стекающий ему в глаза и обжигающий рваную кожу на груди является большим источником дискомфорта в этот момент. Его рубашка не совсем впитывает влагу, а различные участки, прилипшие к его торсу, только усугубляют ситуацию. Он действительно хочет снять рубашку. Он действительно не может снять рубашку. Он тянет ткань и морщится, когда она отлипает. — Знаешь, ты мог бы, по крайней мере, отдать её мне по дороге туда. Скотт делает паузу, всё еще держа руку на своей рубашке. Стайлз бросает на него пристальный взгляд с другой стороны дороги. — Что? — Канистру для бензина, — Стайлз продолжает идти, и Скотту приходится догонять его. — Также известную как единственную вещь, о которой я бы хотел попросить тебя на данный момент. — Я- чувак, ты тот, кто отдал её мне- — Да. И теперь я прошу вернуть её обратно. Скотт ощущает жар в голосе Стайлза; жар от солнца над головой. Жар в своей груди. Скотт устал гореть. Он останавливается на полпути. — Не надо. Слова были произнесены так тихо, что он сам едва их услышал, но они достаточно громкие — или, может быть, отсутствие его шагов достаточно тихое, — чтобы наконец заставить Стайлза остановиться. Он полностью поворачивается к Скотту, уперев руки в бедра. — «Не надо» что? Скотт избегает его свирепого взгляда в пользу пустыни. Это так же разочаровывающе бесполезно, как и раньше. — Ты можешь просто не… делать этого? — спрашивает он. — Минут десять? — Что? Нести дурацкую канистру? Через десять минут мы будем уже- — Я говорю не о бензине. Стайлз бледнеет. Затем этот слишком знакомый всплеск агрессии ударяет в ноздри Скотта. — Ну, я уверен, что говорил о нём, так что я не знаю, о чём ты- — Знаешь что? Прекрасно, — Скотт протягивает канистру вперёд, подвешивая её над асфальтом. — Если это так важно для тебя, просто возьми её. Взгляд Стайлза становится агрессивнее, глаза перемещаются в сторону канистры. Затем он приближается к нему через дорогу, и Скотт изо всех сил старается не отшатнуться. Где ты был? А? Где, чёрт возьми- Стайлз останавливается, когда он всё ещё находится на расстоянии вытянутой руки. Он не тянется за канистрой. — Это… это не то, что я имел в виду, — бормочет он. Требуется значительная сила воли, чтобы не швырнуть ёмкость в голову Стайлза. — Это то, что ты сказал, — рычит Скотт. — Так что, если ты имел в виду что-то другое, может быть, тебе стоит рассказать мне. Он слышит, как сердце Стайлза замирает на последней фразе. Как в его запахе смешиваются страх, гнев и презрение. Он хотел бы, чтобы он не мог. Скотт сглатывает комок в горле, канистра становится тяжелее с каждой секундой. Они никогда этого не исправят. Скотт прижимает канистру обратно к боку. — Давай просто пойдём. Он проходит мимо Стайлза, игнорируя жжение, которое переместилось в уголки его глаз. Им ещё предстоит долгий путь. А затем ещё более долгая поездка, а затем Кира, а затем Тео, а затем- Пальцы смыкаются вокруг его запястья. Скотт замирает. Он смотрит вниз на хватку с побелевшими костяшками пальцев: она крепкая, но её недостаточно, чтобы остановить его, если он действительно захочет вырваться. Он заставляет себя вдохнуть, затем отводит взгляд от их рук, чтобы встретиться взглядом со Стайлзом. — Это не… ты, — говорит Стайлз. Медленно, как будто ему приходится физически тянуть это. — Ты так себя ведёшь. В запахе Стайлза вспыхивает гнев, горячий и резкий, но он проходит прежде, чем Скотт успевает отреагировать. — Может быть, это только моя проблема. — Ты вроде как сделал это и моей проблемой тоже. Взгляд Стайлза устремляется на грудь Скотта, и он морщится. Скотт просто ждёт. — Мы, эм. Мы, наверное, можем продолжать идти, если ты хочешь, — говорит Стайлз. — Пока мы разговариваем. — …Хорошо. Стайлз слегка улыбается ему, а затем убирает руку с запястья Скотта. Было жарко, и потно, и… страшно. Скотт хочет это вернуть. Он прижимает руки к груди, чтобы не протянуть их, и идёт рядом со Стайлзом. По крайней мере, ближе, чем раньше. Песок хрустит у них под ботинками при ходьбе, а пыль щекочет его нос. Это отвлекает почти так же, как нерешительность, которая наполняет воздух, и Скотт дышит осторожно, чтобы не усугубить ситуацию- ну. Всё. Они проходят ещё тридцать футов, прежде чем Стайлз продолжает. — Я думал, что смогу с этим справиться. Скотт оглядывается, и Стайлз снова зацикливается на канистре. — С бензином? Стайлз пожимает плечами. Скотт не уверен, что ему с этим делать. Он перекладывает канистру в другую руку, разрывая пристальный взгляд Стайлза. — Я не знаю, почему ты думал, что должен. — Потому что это моя-, — Стайлз пинает камешек у края дороги. Он проносится на несколько ярдов вперёд, и когда они доходят до него, Скотт подталкивает его вперёд носком кроссовка. Он пинает его взад-вперёд между ногами в течение нескольких шагов. — Твоя что? — Вина. Стайлз выплёвывает это быстро, так что немногословный Скотт почти может поклясться, что он этого не говорил. Хмурое выражение, появившееся на лице Стайлза, убеждает его в том, что он это сделал. Скотт снова пинает лежащий перед ними камешек, наблюдая, как он отскакивает от гравия. — Это бы не помешало мне помочь. — Ты в этом уверен? — Если бы ты сказал мне, когда это произошло? Да. Стайлз резко отводит взгляд. Может быть, у него лучше получается выуживать ответы из песка, чем у Скотта. — Датчик, — пытается Скотт, потому что это кажется меньшим. Безопасным. — Почему ты не- это была не твоя вина. — Разве это не так? — Почему это- — Я же говорил тебе, — огрызается Стайлз. Он перехватывает камешек и отбрасывает его далеко от пути Скотта. — Это мой джип, и он был нам нужен. И ты ожидал, что у меня всё получится, как ты всегда ожидаешь, что у меня всё получится, и- Скотт фыркает. Маленькая, заглушенная вещь, которая наполовину вырывается у него из горла. Стайлз сердито смотрит на него. — Ты не механик, Стайлз, — говорит он. Это глупо, но он тратит время, чтобы погнаться за камешком, отгоняя его обратно к обочине дороги, прежде чем продолжить. — Я понимаю это. И я не… Меня не волнует, что сломался датчик, или ты не смог его починить, или что-то ещё. Скотт пинает камешек в сторону, и когда он останавливается у ног Стайлза, Скотт тоже останавливается. Он старается поймать взгляд Стайлза. — Меня волнует только то, что я не знал. Стайлз направляет свой пристальный взгляд на грязь и закатывает камешек под ботинок. Он вздыхает. — Ты ничего не мог исправить. — Я не говорил, что мог бы. — Тогда в чём смысл- — В тебе! Нога Стайлза застывает. — Во мне, — смущается Скотт. — В нас. Я не знаю, я просто- это не могло быть хуже, чем это. — Да? Скотт жестом указывает канистрой на пустыню. — Да. Стайлз выдыхает, нервно проводя пальцами по волосам. — Возможно. Он кидает камешек обратно Скотту.

***

Скотт первым замечает заправку — здание, постепенно вырисовывающееся на горизонте. Оно выглядит… Не многообещающим. Скотт продвигается немного дальше, надеясь уловить звуки чьих-то движений внутри, но единственные шаги, которые он слышит, — их собственные. Стайлз смотрит на него с любопытством, когда догоняет его, но Скотт просто пожимает плечами. По крайней мере, в течение последних нескольких минут тишина была скорее задумчивой, чем откровенно враждебной, и если они зайдут так далеко напрасно, шансы на то, что это изменится, станут опасно высокими. Он пока не готов ничем рисковать. Скотт вытаскивает телефон из заднего кармана, надеясь, что поблизости есть другая заправка, или что, возможно, это была не та заправка, которую нашел Стайлз. Вместо этого на него смотрят четыре пустых полоски. По-прежнему нет сигнала. Скотт кладёт телефон обратно как раз в тот момент, когда Стайлз резко тормозит, очевидно, заметив состояние здания. — А, отлично, — говорит Стайлз, задыхаясь от жары. — Заброшенно. Скотт закусывает губу, но от Стайлза больше пахнет потом, чем чем-либо другим. С такого расстояния у него не возникает сомнений в том, что заправкой никто не управляет. На двери висит табличка «закрыто», которая мягко покачивается взад-вперёд на ржавой цепочке, а количество песка, накопившегося на платформе, говорит о том, что за ней давно никто не ухаживал. Цены на бензин, по крайней мере, выглядят актуальными. — Может быть, она просто закрыта? — предполагает Скотт. — Есть разница? Стайлз двигается вперёд, прежде чем Скотт успевает придумать, как на это ответить. Скотт продолжает движение к колонкам, пока Стайлз проверяет дверь, и звук ударов кулаками по стеклу прорезает тишину пустыни. Следует фырканье разочарования. — Закрыто. Скотт не утруждает себя ответом. Он считает, что это данность. Он ставит канистру на землю и наклоняет голову, рассматривая толстые, тяжёлые цепи, обвязанные вокруг колонок. Кажется, что это большая защита для чего-то, что не работает. Он осторожно обхватывает обеими руками часть цепи и разламывает одно из звеньев надвое. Он морщится, когда ломает их — надеется, что сможет соединить сломанные концы обратно, когда они закончат. Затем он поднимает заправочный пистолет и начинает наклонять его вниз. Улыбка облегчения появляется на его лице, когда в ноздри попадает тошнотворно сладкий запах бензина. Наконец-то что-то работает в их пользу. Скотт поднимает канистру. — У тебя есть наличные? — зовёт он, отвинчивая крышку. Стайлз не отвечает. Скотт уже наполовину засунул пистолет в канистру, когда, съёжившись от запаха бензина, он улавливает тёмный, приторный аромат страха. Мурашки бегут по его рукам. Что-то всегда идёт не так. Скотт ставит канистру, стараясь не шуметь, и поворачивается. Стайлз стоит перед дверями, держа руки над ручками. Они дрожат. Скотт проходит вперёд. — Стайлз? Он по-прежнему не реагирует, его взгляд прикован к чему-то прямо за стеклом. Когти и клыки пытаются вырваться на поверхность, но Скотт возвращает изменения назад. Если бы в здании кто-то был, он бы наверняка услышал это: там нет ничего, кроме шелеста флажков на ветру и звука его собственных шагов по полу. Учащённый стук сердца Стайлза в его груди заглушает всё. На это уходят секунды, но Скотту кажется, что, на то, чтобы присоединиться к нему перед дверьми, уходит гораздо больше времени. Вблизи он всё ещё не может сказать, что не так, но настороженно держит руки по бокам. — Стайлз? Наступает ещё один момент тишины, затем руки Стайлза убираются с двери. Он не смотрит на Скотта. — Эм, — говорит Стайлз, его голос понижается до хрипа. — Да, извини, я просто… Стайлз замолкает, очевидно, не в силах закончить. Скотт следит за его взглядом. Длинный ряд гаечных ключей висит прямо внутри здания. Где ты это взял? Скотт медленно выдыхает. Он надеется, что этот жест успокоит Стайлза больше, чем может успокоить его самого. — Ты хочешь поговорить об этом? — Ты уже знаешь. — Возможно, — соглашается он. — Но не от тебя. Стайлз сдерживает смех. — Ага. Стайлз наклоняет голову, бездумно выводя на костяшках пальцев бессмысленные узоры. Это нервная привычка, с которой Скотт хорошо познакомился за эти годы, и приятно узнавать хотя бы некоторые вещи. Это твоё? От этой мысли у него жжёт в животе. Слышать это от Тео было достаточно плохо, но… Стайлзу это нужно. Им обоим это нужно. Он кивает. Однако он не уверен, кого подбадривает, потому что глаза Стайлза не отрываются от гаечных ключей, когда он начинает говорить. — Джип не работал, — пальцы Стайлза переходят от игры с костяшками пальцев к перебиранию волос, губа ненадолго прикусывается. — Мы были в школе, и все остальные уже разошлись по домам, но он- он не работал. Бывает, верно? Проклятая штуковина никогда не делает того, что должна. Скотт вздрагивает. — Донован замешан в этом? — Нет, просто… маленькая поломка. Ну, это моя вина. — Стайлз- Он поднимает руку, и протест Скотта затихает. — Просто дай мне закончить, — говорит Стайлз. — Иначе Бог знает, что это займёт вечность. Грудь Скотта болит от напряжения в его голосе, но он кивает. — Итак, ладно. Итак, на этот раз я беру гаечный ключ, чтобы починить всё, что не так, и это не так плохо — просто немного затянуть тут и там. Затем из ниоткуда появляется Донован, и у него в руке… этот чёртов рот или что-то в этом роде. Ведёт себя так, будто пытается меня съесть, — Стайлз облизывает губы, хотя они, кажется, не становятся влажнее. — Поэтому, как только я избавляюсь от него, я бросаю джип и бегу в библиотеку. Скотт резко вдыхает, впиваясь когтями в ладони. Стайлз напрягается. — Что, у тебя есть идея получше? — Нет, я просто- — Двери библиотеки запираются, ясно? Я подумал, что там будет достаточно безопасно, чтобы выиграть немного времени, — огрызается Стайлз. Затем он колеблется. — Но, очевидно, что нет, так как этот ублюдок всё равно проникает внутрь. Он начинает нести всякую чушь о моём отце. Я был, эм. Зол. Но как будто я мог что-то с этим сделать — все сто шестьдесят фунтов… ничего. Поэтому вместо этого я забираюсь на строительные леса, просто- пытаясь сбежать. Он хватает меня за ноги, прежде чем я успеваю подняться. Узлы в животе Скотта скручиваются всё туже. — Он пытался тебя убить. И Скотта там не было. — … Да, — говорит Стайлз. Он не смотрит Скотту в глаза. — Так вот, там было кольцо. Одно… маленькое металлическое кольцо, просто скрепляющее всё это вместе. Поэтому я потянул за него. Руки Стайлза трясутся так сильно, что практически вибрируют, и Скотту хочется схватить их. Остановить их. Он не может. — На Донована обрушиваются крепления, — говорит он вместо этого, заполняя пробелы. Взгляд Стайлза устремляется в сторону, и постукивание возобновляется почти так же быстро, как и его пульс. — Я думал, они просто ударят его или что-то такое, понимаешь? Задержат его достаточно долго, чтобы я успел уйти или… Я не знаю. Что-нибудь. Стайлз снова колеблется, беспокойство заглушает его запах. Скотт должен сказать ему, чтобы он остановился. Если Донован упал, он может догадаться, что будет дальше. Ему не нужно слышать, как он говорит это вслух- — Вместо этого одно проходит прямо сквозь него. Скотт задыхается. — Что? — Я знаю, — Стайлз огрызается, но нет, не совсем, — Я не думал- он просто был мёртв, и я- — Нет, прекрати— это не- — Дай мне закончить- — Нет! — задыхается Скотт, отчаянно пытаясь осознать диссонанс. — Стайлз, ты не- ты не- это совсем не то, что сказал мне Тео. Поведение Стайлза меняется при упоминании имени Тео. — Что, прости? — Как он сказал — у тебя был гаечный ключ, и ты- Донован был уже внизу, когда- Слова застревают у него в горле, точно так же, как и в ту ночь. Он безнадёжно смотрит на Стайлза. — Что, Скотт? — требует он. — Когда я что? — …Когда ты не переставал его бить. Скотт думает, что он, возможно, болен. Пустыня то ли расплывается, то ли размывается, как в ту ночь, когда он потерял сознание в коридоре. Что они сделали? Глаза Стайлза напротив него сужаются. Расчётливо. Хищно. — Я, — говорит он. — ты думаешь, что я не могу нести чёртову канистру с бензином, и всё же каким-то образом могу убить Донована, химеру, гаечным ключом? — Я- — И это сказал Тео? Этот придурок, которого мы не видели годами, который, как я тебе говорил, что-то задумал? Но нет, если он скажет, что я хладнокровно кого-то убил, ты просто поверишь ему! — Нет! Это было не так- я поверил в это только потому, что ты сказал- — О, это совсем не так, как я это помню- — Я спросил тебя! Гаечный ключ- во всём этом не было никакого смысла, но тогда ты не отрицал этого и- — Откуда, чёрт возьми, я должен был знать, что есть что отрицать? — Потому что ты так себя вёл! — Скотт наконец кричит. — Ты- ты лгал мне в течение нескольких дней, и я знал, что ты что-то скрываешь- — Откуда? Тебе рассказали эти глупые химиосигналы? — Это имеет значение? — срывается Скотт. — Я знаю тебя много лет; ты действительно думаешь, что мне нужно быть оборотнем, чтобы понять, что что-то не так? — Учитывая, что это точно не помогло с Тео- — Я говорю не про Тео! Рот Стайлза захлопывается. Грудь Скотта вздымается. Дышать. Больно. Может быть, и хорошо, что заправка пуста. — Мы все… через многое прошли, — говорит Скотт, стиснув зубы. — Я понимаю это. И я думал, что даю тебе пространство, но, очевидно, я ошибался. Хорошо? Я должен был противостоять тебе, заставить тебя говорить, и мне очень жаль. Но это- Стайлз, почему? Почему ты не сказал мне сразу? Стайлз сердито смотрит на него, но Скотт не отступает. Они откладывали это достаточно долго. Затем выражение лица Стайлза искажается. — Потому что ты ему поверил. Скотт почти прокусывает себе щёку зубами. — Я только сказал- — Нет, я имею в виду, — Стайлз замолкает, рыча от разочарования. — Ты… мы прошли через всё это дерьмо вместе, и ты… ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой. Верно? А ты… Ты поверил, что я могу быть убийцей. — Ты всё ещё говоришь о- — Нет, не говорю. Потому что ты был прав. На долю секунды Скотт может думать только о том, что Стайлз собирается признаться в каком-то другом ужасном секрете, но в водовороте эмоций вокруг Стайлза он чувствует не нервозность. Это просто поражение. — Хорошо, — говорит он, делая глубокий вдох и надеясь, что на этот раз слова Стайлза будут иметь смысл, — объясни мне. Нога Стайлза постукивает по бетону, выигрывая время и перемешивая песок. Скотт изо всех сил старается не реагировать. — Донован, — в конце концов говорит Стайлз. В его голосе звучит то же чувство поражения, что и в выражении его лица. — Он, эм- я говорил тебе, что он не переставал говорить о моём папе. И… ты знаешь, как я к нему отношусь. Скотт напрягается. Он кивает. — Да, хорошо. Донован не затыкался, и я просто… я ненавидел его, Скотт, — говорит Стайлз. — Я так сильно его ненавидел, и… то, как я держал тот гаечный ключ- возможно, я действительно бы попытался что-то сделать. Если бы у меня был шанс. Так что, я думаю, Тео правильно понял эту часть. Скотт вздрагивает при имени Тео. — Это не значит- — О, мы ещё даже не добрались до лучшей части, — издевается Стайлз. — Потому что после того как… это случилось, я- повсюду была кровь, Скотт. Смешанная с этой серебряной дрянью. И знаешь, о чём я подумал? Что в его грудь воткнут шестифутовый стержень, и я просто подумал… хорошо. Ненависть к себе в голосе Стайлза настолько сильна, что парализует. — Значит, ты… Когда ты не сказал мне, это потому, что ты думал, что ты… что это сделало тебя- — Это ничего не сделало со мной, — огрызается Стайлз с резким гневом в голосе. — Я просто нехороший человек. Понятно? Тебе нужно, чтобы это прописали для тебя? Потому что я такой. Не с тех пор… с тех пор, как я в последний раз кого-то проткнул. Рука Скотта оказывается на его животе, прежде чем он осознаёт, что она двинулась. Стайлз бросает на это взгляд. По его лицу пробегает жалкое подобие улыбки. — Но я думаю, ты это уже знал. Рука Скотта сжимает его рубашку. Что он знает, так это воспоминание о глазах Стайлза, сверлящих его той ночью, острых, как меч, вонзившийся ему в живот. Холодный, тёмный и ликующий, когда агония пронзала его тело при малейшем повороте лезвия. Глаза Стайлза сейчас совсем не такие. — Нет, — говорит Скотт. — Нет, я не знаю. — Что ещё тебе нужно услышать? — рычит Стайлз, указывая на гаечные ключи. — Что мне это понравилось? Что я наслаждался, видя его мёртвым? Потому что так и было. Так и было, Скотт, и ты точно знаешь, как это звучит. — Я думаю, это звучит нормально. Глаза Стайлза поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом. — Это не шутка. — Я не шучу. Любой бы- — Что? Убил его? Я думаю, мы оба знаем, что это не- — Нет, — вмешивается Скотт с твёрдостью в голосе. — Любой был бы зол. Мускул на челюсти Стайлза дергается, и Скотт понимает, что задел его за живое. — Так вот в чём дело, верно? — Скотт нажимает. — Потому что- я знаю разницу. То, что ты был зол, не значит- — Я не просто разозлился, Скотт, мне это понравилось! Скотт захлопывает рот, щёлкая челюстью. Стайлз заливается смехом. — Знаешь что- неважно. Что ты можешь об этом знать? О чём-нибудь из этого? Все, кто когда-либо пытался… Боже. Я был так напуган, когда ты был у неё. Скотт моргает. — Что ты- — Кейт. Скотт резко вдыхает. Пыль на вкус как аконит. — Арджент сказал, — Стайлз делает паузу, облизывая губы, — все они сказали, что это не то, из чего ты сможешь выбраться. Но ты это сделал. И Кира- ты, должно быть, всё это время боролся с Кейт, если она выжила после такого. Никто из нас не должен был выйти оттуда живым, но ты просто… Боже. Похоже, ты чертовски неподкупный. — Это не- я не- Скотт помнит, как он кричал, когда тонул. Кричал, когда выбрался. Пыль всё ещё застряла у него в горле, отравляя всё вокруг. Некоторые из нас — люди. — Это не то, что произошло, — справляется он. — Морг просит не согласиться, — говорит Стайлз, и Скотт вздрагивает от этой уверенности. — Но именно тогда я это понял. — Я действительно не думаю- — Ты был одержим, и всё равно никого не убил, Скотт! Но я не могу- я даже больше не одержим, а всё ещё такой же- — Как я! Это похоже на рёв, хотя его голос прерывается на середине. Стайлз отступает перед такой силой. Это совсем не то, чего хочет Скотт. — Стайлз, просто… послушай, хорошо? — он умоляет. — Я не- я никогда- Стайлз смотрит на него широко раскрытыми, но всё ещё какими-то закрытыми глазами, и у Скотта перехватывает горло. Он не знает, как они к этому пришли. Не знает, как Стайлз может смотреть на себя и видеть только Это, но смотреть на Скотта и не видеть того- как близко он подошёл к- Его зубы прикусывают язык. Кровь смешивается с песком. Так или иначе, так лучше. Ощутимее. Скотт сглатывает, песок оседает у него в горле. Его клыки исчезают так же быстро, как и появились. — Слушай, просто… — Скотт вздыхает, двигая челюстью взад-вперёд. Говорить легче, когда у него есть что-то в руках. Он наклоняет голову в сторону шланга. — Поможешь мне? На один долгий вдох Стайлз выглядит так, будто собирается отказаться. Вместо этого он кивает. Скотт подхватывает канистру, как только они до неё доходят, и ждёт, пока Стайлз вытащит пистолет из колонки. Оглушительный щелчок включающегося механизма, а затем бензин свободно выплёскивается в канистру. Пальцы Стайлза барабанят по металлу, призывая Скотта заговорить. Скотт хочет сказать так много и в то же время совсем ничего, и чудовищность всего этого удушает. Как череп. Это хорошее начало. — Всё, что я делал, было каким-то… нечётким, — говорит Скотт, проводя большим пальцем по кончикам ногтей. — Только она, а потом… эти обрывки в промежутках. Сердце Стайлза замирает, громкое и отчётливое даже сквозь гул колонки. — Ты никогда не говорил об этом. — Ты тоже. Стайлз фыркает на это, иронично признавая их ошибки. С его плеч спадает малейшее напряжение. — Когда я- когда Кейт навязала мне череп, я испугался. На самом деле, я был в ужасе, — говорит Скотт. Садистский блеск в глазах Кейт легко запомнить: она смотрела на него, когда он был беспомощен, связан. Один. — Но я не был… просто напуган. Я был зол. То есть… очень, очень зол. — Ну, ни хрена себе, Скотт. Она была- — Дай мне закончить. Раздражение просачивается в запах Стайлза, но его смягчает волна неподдельного любопытства. Через мгновение Стайлз щёлкает пальцами, показывая Скотту, чтобы тот продолжал, а затем возобновляет своё постукивание — на этот раз более сердитый. Но не на Скотта. — Когда Кейт взяла верх, это не было похоже на… — Скотт проводит языком по зубам, осторожно, чтобы не раздражать только что сросшиеся мышечные ткани. — Она не изменила моих чувств. Я был зол, когда она принуждала меня, и потом, после — это было так, как будто я просто продолжал злиться. Возможно, здесь было что-то большее, но всё это было только мной. Даже когда она заставила меня напасть на Киру, я не мог перестать чувствовать это, и… может быть, что-то было другим в частях, которые я не могу вспомнить, но в том, что я делаю? Я не хотел останавливаться. Я был зол, и это было… это было хорошо. Хоть раз не бояться или просто… всё прятать. Жгучий, едкий стыд смешивается с запахом бензина. Скотт рискует поднять взгляд — не совсем уверенный, его это или Стайлза. Вероятно, обоих. Стайлз отводит взгляд первым. — Но ты всё равно остановился. — Меня остановили, — поправляет Скотт. — Но это не… то, что случилось со мной, было другим, и я это понимаю. Но я знаю, как опьяняет этот гнев. И… как ужасно ты себя чувствуешь, когда всё заканчивается. Стайлз поджимает губы. — Что заставляет тебя думать, что всё кончено? Вопрос смертельно острый, затрагивающий те места, о которых Скотт не хочет думать. Он ошибался насчёт того, что всё было кончено раньше. Особенно когда он этого хотел. Содранная мышца в его груди пульсирует. Затем автоматический датчик на колонке щёлкает, лязг механизма сотрясает пустыню. Скотт смотрит вниз, удивлённый, и Стайлз тоже — как будто они оба забыли, что делали. Стайлз приходит в себя первым, вытаскивает пистолет, чтобы проверить линию наполнения, и, по-видимому, удовлетворённый, вставляет пистолет обратно в колонку. Скотт присаживается на корточки, чтобы завинтить крышку, используя ощущение пластика, изгибающегося под его руками, для заземления. Это про Стайлза. Не про ошибки Скотта. Он набирает полные лёгкие воздуха, заглушая собственную неуверенность в пользу эмоций в запахе Стайлза. Тревога. Гнев. Страх. Сожаление. Скотт сосредотачивается на последнем и встаёт, упираясь рукой в колонку всего в нескольких дюймах от беспокойных пальцев Стайлза. — Тебе всё ещё нравится это? Стайлз косится на него. — Что? — Смерть Донована. Стайлз вздрагивает. Его пальцы один за другим ложатся на колонку. Считая. — …Я не знаю, — говорит Стайлз, и его голос дрожит от честности. — Если бы мне пришлось сделать это снова- — Я спрашивал не об этом. Стайлз прикусывает губу. Достаточно сильно, чтобы Скотт слышал, как стучит его пульс. — Возможно, — парирует Стайлз после очередного цикла счёта. — Да. Или- я не знаю; я уже говорил тебе- — Я знаю, что тебе это понравилось, — говорит Скотт. Он делает паузу, достаточную, чтобы принять решение. — Тогда почему от тебя так отвратительно пахнет? Пальцы Стайлза сжимаются в кулаки. — Ты можешь остановить эти свои химиосигналы? — Ты- Стайлз, я буквально не могу этого сделать, пока я просто не перестану- Скотт задыхается. Предложение застряло на полпути. Стайлз бросает на него странный взгляд. — …дышать, — заканчивает Скотт, и это звучит лишь немного сдавленно. Его лёгкие осторожно расширяются, не желая беспокоить ни его грудь, ни опасно находящиеся к поверхности воспоминания. — Ты упускаешь суть. — Ты не объяснил суть. — Стайлз, — Скотт рычит, и Стайлз упрямо замолкает. Скотт вздыхает. Он понимает желание отклониться. — Да. Хорошо? Я могу учуять, что ты чувствуешь, и иногда это немного ошеломляет, — говорит Скотт, отказываясь от притворства. — Но я могу это видеть, и слышать тоже, и — как я уже говорил — это не потому, что я оборотень. Ты несчастен. Это совсем не похоже на то, что Ногицунэ мог бы- — Не надо, — огрызается Стайлз. Он отталкивается от колонки, отходя на несколько футов назад. — Не говори это. — Я говорю это, потому что ты так думаешь. — Да? — Стайлз смеётся на грани истерики. — И ты не думаешь, что для этого есть причина? Я помню, каково это было, когда- — Ты думаешь, я не помню? Это останавливает Стайлза. На этот раз Скотт старается держать руки неподвижными, но Стайлз всё равно опускает глаза. Стайлз сглатывает. — Ты- — Я, — прерывает Скотт. Он облизывает губы, чувствуя вкус крови, которой там нет. — Это… я тоже это помню. Как сильно всё это нравилось. Я помню, как это было больно, и чем дольше это длилось, тем больше я получал удовольствие. Было нетрудно догадаться. Стайлз бледнеет, его вес смещается вперёд, как будто он хочет придвинуться ближе. — Скотт… — Всё в порядке, — говорит Скотт. — Я не- моя точка зрения заключается в том, что Ногицунэ не был сложным. Просто жестоким. Он бы убил Донована — специально убил, а не просто в результате несчастного случая, самообороны или чего-то ещё — и ему бы это понравилось. И я не думаю, что ты такой же. Стайлз выдыхает — чуть смущённо, но без прежнего жара. Он отводит взгляд. — Когда он был у меня в голове… — Стайлз пожимает плечами, ковыряя кожу у основания большого пальца. — Всё было так хорошо, Скотт. Как будто у меня была вся эта сила, я наконец-то держал всё под контролем, и это… Я не знаю. Я хотел большего. — Но у тебя не было контроля. — Ты говоришь это себе про бытность берсеркером? Вместо ответа Скотт просто выгибает бровь. Ожидающе. Стайлз сникает. — Неважно, — говорит он, сухость пустыни компенсируется влагой в его глазах. Какого бы прогресса он ни добился, Скотт снова его теряет. — Он определённо был у меня с Донованом, так что- Скотт бросается мимо колонок, в спешке роняя канистру с бензином, чтобы схватить Стайлза за запястье. Стайлз замирает. Пульс учащается под кончиками пальцев Скотта. Скотт проникает прямо в пространство Стайлза, как он хотел последние несколько недель, и ждёт, пока Стайлз полностью повернётся к нему. Затем он снова ждёт, пока Стайлз не встретится с ним взглядом. — Это была, — говорит Скотт. — не твоя вина. — Это чувство- — Не имеет значения. То, что произошло, было самообороной — он напал на тебя. Он бы убил тебя, — голос Скотта надламывается, потому что это слишком легко представить. Стайлз, прижатый к земле. Кровь, впитывающаяся в ковёр. Не просыпающийся. Стайлз качает головой. — Я должен был найти другой путь. Ты бы нашёл, ты знаешь, что нашёл бы, так что я- — Мне всё равно. Это грубо — и гораздо более эгоистично, чем он хочет признать, — но это также абсолютная, совершенная правда. У Стайлза действительно отвисает челюсть. — Но- — Нет, — говорит Скотт. Немного усиливая хватку. — Ты жив, Стайлз. Это… да, хотел бы я, чтобы этого не произошло. Я бы хотел быть там. Но учитывая альтернативу? Стайлз, я бы выбирал тебя каждый раз. Шок наполняет запах Стайлза, яркий и ошеломляющий. Смывающий стыд. — Ты не монстр, Стайлз, — говорит Скотт, понизив голос почти до шёпота. — Ты никогда им не был. — Тогда кто я? Вопрос застаёт Скотта врасплох. Стайлз — это тысяча вещей. Умный. Смешной. Резкий. Агрессивно-преданный, безрассудно-храбрый, бесчувственный и заботливый, чёрствый и хороший в одно и то же время. Ни одна из них не кажется достаточной. Или достаточной, чтобы отделиться от всех тысяч мелких ошибок и ран, которые они совершили. Стайлз всё ещё смотрит на него, несчастный, в его запахе сквозит отчаянная надежда. Стайлз смотрит на него. Всё встаёт на свои места. Мы тоже вроде как разошлись. Стайлз не спрашивает, кто он вообще такой. Он спрашивает, кто он такой для Скотта. И на это есть только один ответ. Скотт смотрит Стайлзу в глаза и думает о дожде, лестницах и канистрах с бензином. — Ты мой лучший друг. Запах Стайлза становится тусклым, и на мгновение Скотт в ужасе от того, что он просчитался — Стайлз так и не ответил на вопрос Тео. Возможно, его дружба — это больше не то, чего хочет Стайлз. Но затем напряжение в мышцах Стайлза ослабевает, морщинки вокруг его глаз сглаживаются. Стайлз прочищает горло. — Да? — спрашивает он. Пробуя. Скотт чуть не обмякает от облегчения. — Да. Слёзы, которые собирались в уголках глаз Стайлза, выскальзывают, и он вырывается из хватки Скотта, чтобы смахнуть их. Скотт даёт ему время прийти в себя, затем пожимает плечами с полузастенчивой улыбкой на губах. — Кроме того. Ты даже не задумывался о том, как это произошло. Стайлз противно фыркает. — В этом ты не ошибаешься. Он не может не ухмыльнуться шире: это немного, учитывая все обстоятельства. Но это прогресс. — Мой папа, он, эм… — Стайлз фыркает, вытирая руки о штаны. — Он сказал, что я действительно не буду чувствовать себя хорошо, пока не искуплю вину. Скотт хмурится. — Я не уверен, что это так работает. — Да? — спрашивает Стайлз, хотя снова без жара. — У тебя есть какой-то психологический опыт, о котором я не знаю? — Нет. Просто чувство вины. — Справедливое замечание, — бормочет Стайлз. Здесь есть грань, и Скотт не уверен, что с этим делать, но он продолжает говорить прежде, чем Скотт успевает разобраться. — Я просто… Я не знаю. Я чувствую, что мне нужно что-то сделать, но… Я даже не знаю, с чего начать. Скотт прикусывает губу, размышляя. Потом до него доходит. Он наклоняет голову. — Как насчёт двадцати долларов? — …Что? — Цена бензина. Ещё одна пауза, а затем Скотт ухмыляется, когда на лице Стайлза появляется понимание. — Ты засранец, — ворчит Стайлз, но с улыбкой достаёт свой бумажник. Это лучшее, что Скотт видел за последние недели. Пока Стайлз оплачивает счёт, Скотт поворачивается, чтобы схватить канистру с бензином. Он уронил её на добрых два фута, но, к счастью, единственный ущерб — небольшая вмятина в правом верхнем углу: она была достаточно прочной, чтобы пережить падение. К тому времени, как он возвращается с канистрой в руке, Стайлз уже засовывает нужную купюру между дверьми. Скотт колеблется. Длинный ряд гаечных ключей всё ещё висит прямо за ними, солнечный свет отражается от металла. — Кровь, — выпаливает он, пугая Стайлза. Возобновление разговора, возможно, рискованно, но он не может отпустить эту мысль сейчас, когда она пришла ему в голову. — Когда ты сказал о джипе, я почувствовал её на тебе. Раньше. Неужели Донован…? — О. Эм… да, — Стайлз выпрямляется, купюра надёжно закреплена. — Донован вроде как решил, что из моего плеча получится хорошая закуска, с его ртом… рукой. Вещью. — Что? Вместо прямого ответа Стайлз задирает край правого рукава, обнажая круглый сморщенный шрам на верхней части плеча. — Это было первое, что он сделал. Инстинктивно Скотт тянется к метке, но на секунду останавливается, когда Стайлз напрягается. — Извини, ничего, если я- я имею в виду… Стайлз колеблется, поэтому Скотт опускает руку. Но затем Стайлз кивает, напряжение покидает его. — Да. Да, всё в порядке. Медленно, на случай, если он передумает, Скотт кладёт руку на плечо Стайлза — осторожно, чтобы не слишком сильно давить на повреждённые ткани. Они тёплые на ощупь и скользкие от пота, но не больше, чем он ожидал, стоя в жаркой пустыне. Вблизи он может видеть, что шрам состоит из двух концентрических колец — каждое представляет собой расположенную в определённом порядке линию неровных следов от зубов — с красной, покрытой корочкой массой кожи посередине. Большой палец Скотта легко, как пёрышко, скользит по неглубоким вмятинам, пока не останавливается над центральным участком шрама. Он едва ли глубже, но при этом проминается под его прикосновением. Он сглатывает, проводя пальцем по ободранным краям. — Я мог потерять тебя. — Это было не весело, — признаётся Стайлз. Он пожимает плечами, неуверенность жеста противоречит тону его голоса. — Но вообще-то я, эм. К концу немного больше беспокоился о том, что из-за этого потеряю тебя. Метафорически. Руки Скотта сводит судорогой. Есть много всего, что он может на это сказать. Вместо этого Скотт качает головой, удерживая большой палец, когда его взгляд поднимается, чтобы встретиться со Стайлзом. — Это больно? Стайлз выглядит странно спокойным. — Не сейчас. Скотт нежно сжимает плечо Стайлза — на несколько дюймов ниже раны — и ещё раз проводит большим пальцем по шраму, просто чтобы убедиться, что тот заживает. Он опускает руку. — Если это изменится — ты скажешь мне? — Я в порядке, — легко говорит Стайлз. — Но… да. Я дам тебе знать. Первым делом. Отсутствие колебаний говорит о многом. — Хорошо. Стайлз спускает рукав обратно, прикрывая шрам, а затем смотрит на солнце. Скотт следит за его взглядом — оно сместилось с тех пор, как они вышли из джипа. Стайлз тяжело вздыхает. — Давай. Мы должны вернуться на дорогу. Скотт кивает, сопротивляясь желанию снова прикоснуться к Стайлзу. Он жестом приглашает его идти вперёд, задерживая взгляд на том месте, где находится шрам Стайлза, когда он проходит мимо. И если у Скотта немного болит грудь при мысли- Что ж. Это исцелится.

***

На обратном пути солнце палит так же яростно, как и всегда, и без тени от навеса заправки — какой бы ничтожной она ни была — пот быстро пропитывает одежду Скотта, приклеивая рубашку к повязке на груди и закрывая рану. Это глупо, но он думал, что жара будет… как-то поменьше. Не такой угнетающей, теперь, когда они прояснили ситуацию между собой. Это едва ли не хуже. Скотт закрывает глаза от солнца, но это никак не останавливает воспоминания, прокручивающиеся в его голове. Мне нужно кое о чём с тобой поговорить. На самом деле это не обо мне, но… это то, что я, вероятно, должен был сказать тебе долгое время назад. Голос Тео звучал так искренне, когда он это говорил. Скотт знал, что все они что-то скрывали от него — особенно Стайлз, — но он сказал себе, что, что бы это ни было, оно может храниться. Но проходили дни, а люди умирали, и с ним по-прежнему никто не хотел разговаривать, и… Тео был единственным, кто предлагал. Теперь он знает, почему. Пыль першит у него в горле, и он откашливается в кулак. Напряжение не отпускает. Он опускает руку обратно к боку, заставляя её не задерживаться на груди. Ещё пять минут. Это всё, что требовалось, чтобы понять, что их истории были другими, и, возможно, если бы они это сделали, всё остальное тоже было бы по-другому. Сколько ещё лжи сказал ему Тео? Его стая? Сколько ещё людей пострадает из-за этого? Воспоминание о ярости Лиама и жжении когтей, разрезающих его плоть, пронзает его насквозь. Мы никого не можем защитить. Он снова кашляет, жёстче. — Ты в порядке? Скотт моргает, устранение несоответствия между его окружением и воспоминаниями, в которых он был потерян, занимает мгновение. Стайлз смотрит на него с выражением, чуть застенчиво-обеспокоенным, и он выдавливает напряжённую улыбку. — Да, я в порядке. — Это просто, эм, — Стайлз хмуро смотрит на него, говоря тоном, который предполагает, что это должно быть очевидно. — ты действительно громко дышишь. Ну, очень громко. Что немного странно, потому что я… не должен этого слышать. Скотту требуется мгновение, чтобы понять, что это правда, а затем ещё одно, чтобы понять, что напряжение в его груди знакомо с давних пор. Что, если у тебя снова будет приступ астмы? Что мы будем делать? Скотт заставляет свою грудную клетку нормально расширяться, или, по крайней мере, настолько нормально, насколько позволяет его травма. Если не считать того, что произошло в джипе, у него не было приступов с тех пор как- — Ничего, — он подавляет желание снова закашляться. — Я в порядке. Стайлз не выглядит убеждённым, но больше ничего не говорит. Они проходят ещё несколько ярдов в тишине, канистра с бензином почти гипнотически стучит по его бедру. Скотт хочет, чтобы это прекратилось. Как только он об этом думает, его тело выдаёт его очередным хриплым кашлем, и Стайлз вздрагивает почти так же сильно, как и Скотт. — Ладно, — говорит Стайлз, поворачиваясь к нему, — что с тобой не т- — Ничего, — повторяет Скотт, хотя ему приходится сдерживать очередной кашель. — Это просто жара, или песок, или… что-то ещё. Плохое качество воздуха. Дыхание Стайлза прерывается, гораздо более осознанно, чем его собственное. — Дело было в качестве воздуха в Бейкон Хиллс? Здесь чувствуется такая внимательность, что Скотту почти хочется ему всё рассказать. Они были честны в своих чувствах раньше, и всё прошло хорошо, так что, возможно- Каждый раз, когда я чувствую, что должен что-то с этим сделать, я ловлю себя на том, что тянусь за своим ингалятором. Однажды в больнице он сказал это Тео. Затем из-за этого Тео подсыпал ему яд. Его мысли слишком опасны. Он продолжает идти. — Что-то вроде того. Боль в его груди продолжает нарастать, но с этим ничего нельзя поделать. Осталось всего пять минут до джипа, и до тех пор он может продолжать дышать. А если он не сможет… Канистра с бензином такая, такая тяжелая. — Может быть, тебе стоит воспользоваться своим ингалятором. Скотт вздохнул бы, если бы мог дышать. — Я сломал его. — Ты сделал что? — Тео отравил его, — говорит он намеренно кратко. У них нет на это времени. — Аконитом. Волна страха и гнева от Стайлза застаёт его врасплох. — Я убью его. Боль в груди Скотта усиливается. Они опасно близки к темам, которые он не готов обсуждать. — Наверное. Стайлз не понимает намёк. — Хорошо, так… вот почему твоя астма вернулась? — пока Стайлз говорит, запах гнева становится сильнее. — Потому что аконит может- — Нет, — Скотт знает, что это именно то, что делает Стайлз, когда он встревожен, но он действительно не в настроении для теоретизирования. — Лиам достал ингалятор из моего шкафчика, и всё было нормально, когда один из Докторов… Он замолкает, при этом тяжело дыша. Стайлз смотрит на него. — …Он тоже сломался, — заканчивает он. Несколько неуклюже. У него болит грудь. — А что насчёт- — Мама достала замену с хранилища в больнице. Так что, если Тео не отравил их всех, всё было в порядке. — Не стал бы сбрасывать это со счетов, — бормочет Стайлз, но Скотт всё ещё думает о больнице. Ощущение руки Доктора на своём горле, удушение. Как это было почти бессмысленно, потому что его лёгкие прекрасно справлялись с тем, чтобы убить его самостоятельно. Он просто пытался дышать, пока Малия и его мама отбивались от Доктора из-за него. Он был таким бесполезным. — Это была моя вина, — шепчет он, и Стайлз резко поднимает глаза. — То, что произошло в больнице. Я должен был найти Джоша, но у меня случился приступ астмы, и я не смог… Я просто лежал там. Он подвёл Джоша точно так же, как подвёл всех других химер. Киру. Стайлза. Он почти убил их всех. Рядом с ним пульс Стайлза учащается, что Скотт не совсем понимает, но, возможно, до него только сейчас доходит, насколько сильно Скотт облажался. — Я… — Стайлз колеблется, и нервозность в его поведении внезапно становится такой сильной, что кажется, будто разговор о Доноване повторяется снова. — Есть кое-что, что ты должен знать. Тысячи разных ужасных вещей проносятся в голове Скотта. Он останавливается, чтобы сосредоточить всё своё внимание на Стайлзе. — Что именно? Стайлз нервно переминается с ноги на ногу. Прежняя тошнота возвращается. — Э-э, — Стайлз смотрит на свои пальцы, затем в спешке выплёвывает всё. — Доктора не убивали Джоша. Скотт чуть не раздавливает ручку канистры. — Что? — Той ночью — в больнице. Это были не Доктора. — Ты сказал, что это были они. — Я знаю. — Вы оба- Скотт останавливается. Тело Джоша лежало с перерезанным горлом, когда он наконец увидел его. Стайлз и Тео на другой стороне. — Ты солгал мне, — говорит он. Он дрожит. Он не может перестать дрожать. — Ты и… ты сказал, что я доверял ему- — Я этого не делал, но- — Тогда почему ты не сказал мне, что- — Потому что он сказал, что расскажет тебе о Доноване! — Что? — Он… — Стайлз засовывает руки в карманы, но не раньше, чем Скотт замечает, как они дрожат. — Это была самооборона. Джош пытался убить нас, а Тео… он просто… Теперь тебе самому придётся убить меня. Грудь Скотта вздрагивает. Он отступает. Повторяет то, что сказал Стайлз. Нет. — Так ты… ты знал, что Тео знал о Доноване, — произносит он. — Да. — И ты не мог рассказать мне о Тео, потому что ты не мог рассказать мне о себе. — …Да. — И ты не видишь в этом проблемы? — Я- тебе не нужно было- — Мне нужно было знать! — Скотт взрывается, яростно жестикулируя канистрой. — Я- Боже, Стайлз. Ты думал, что скрыть два эпизода самообороны было важнее, чем то, что Тео хотел солгать об этом? Если это действительно была самооборона, зачем ему- — Я говорил тебе, что он был подозрительным до того- — Раньше ты был параноиком! Это было- мы могли бы- — Что? Что бы изменилось? — требует Стайлз, вторгаясь в его пространство. — Я облажался, я знаю, но Джош уже был мёртв. И на случай, если ты забыл, он даже не остался таковым, потому что прямо сейчас он бродит с Тео, так что- — Ты думаешь, что только потому, что он сейчас жив, это не имеет значения? Рот Стайлза открывается и закрывается, и Скотт пытается обратить на это внимание, пытается, но- — Ты думаешь, что он не испугался? — он спрашивает. — Что ему не было больно? — Я не имел в виду- — Потому что это так, — говорит Скотт, и его грудь кричит, но ему всё равно. — Это больно, Стайлз. И это- ты просто хочешь, чтобы это прекратилось, но это ещё и ужасно, и похоже, что даже неважно, чего ты хочешь, потому что- потому что- Ему не хватает воздуха. Страх на лице Стайлза делает всё намного более реальным. — Что… О чём ты говоришь, Скотт? Его нижняя губа дрожит. Горло сжимается. — Это отстой, когда Тео убивает тебя, — говорит он. — Это действительно… чертовский отстой. Хрипы прекращаются. Стайлз пристально смотрит на него. — Ты- ты сказал, что он пытался тебя убить. Я должен был остаться. Я должен был убедиться. Скотт сглатывает. — Ага. — А… Господи Иисусе, Скотт, ага? Я думал, что ты- я имею в виду, что ты не- — Не был мёртвым, — говорит Скотт. — Я знаю. В запахе Стайлза чувствуются ужас и отрицание. — Что случилось? Скотт качает головой. Это- это- он не должен был ничего говорить. Он не может ничего сказать. Слишком поздно. Скотт крепче сжимает канистру с бензином. — Тео запер меня в библиотеке, — говорит он, тупо повторяя ту часть, которую Стайлз уже знает. — Лиам пытался меня убить, и когда это не сработало, попытался Тео… В этот раз сработало. Это самая урезанная версия, на которую он способен. Невероятно, но Стайлз выглядит даже бледнее, чем был при виде гаечных ключей. — Как ты- я имею в виду- — Мама. Он наполовину ожидает, что Стайлз пошутит над этим — СуперМедсестра Мама МакКолл, — но Стайлз просто сглатывает. Адамово яблоко подпрыгивает вверх-вниз. Его взгляд скользит по груди Скотта. — Так, твоя… Он не заканчивает предложение, и Скотт тоже. Стайлз тянется к нему. Когти Тео в его груди. Скотт отшатывается назад, чуть не уронив канистру, спеша сбежать. Разрывают его лёгкие. Пробивают его сердце. — Нет. Нет, не- не трогай- Так много крови. Руки Стайлза тут же отдёргиваются. — Хорошо, хорошо — извини — я не буду, но- — Нет, — говорит Скотт. Он защитно прижимает свободную руку к груди. — Я не- всё в порядке. — Ты продолжаешь говорить это- — Я сказал не- — -когда это явно не так, и- — Это не имеет значения! Стайлз сжимает челюсти, стиснув зубы. Скотт крепче сжимает пальцами ручку канистры, наваливаясь на неё всем весом, когда она тянет его вниз. Не даёт ему уплыть. Внезапно он становится таким, таким уставшим. — Я не знаю, почему это не исцеляется, — говорит Скотт, слова почти сливаются воедино. — Оно просто- нет. Мы ничего не можем с этим поделать, поэтому мне нужно, чтобы ты просто… Отпустил это. Пожалуйста. Стайлз выглядит так, будто вот-вот рухнет. Или, может быть, он думает, что рухнет Скотт. — Скотт, я… ты… — Стайлз сдаётся, беспомощно указывая на его лицо. Скотт не понимает. Затем он подносит руку к своему лицу и удивляется, когда она становится влажной. Он не осознавал, что плакал. Скотт сжимает руку в кулак, пряча улики. — Скотт… Это слишком. Скотт поворачивается и уходит. У него нет плана, и даже если бы он был, он не выдержал бы шквала критики со стороны Стайлза. Он просто не может этого сделать. Не сейчас. Никогда. Не тогда, когда это- когда он- Стайлз идёт в ногу с ним. Не разговаривая, а просто наблюдая. Забавно, что астма Скотта, похоже, полностью утихла после его вспышки. Это просто делает беглые взгляды Стайлза намного выразительнее. — Что, — наконец огрызается Скотт. Руки Стайлза сгибаются по бокам, как будто он пытается удержаться от того, чтобы дотянуться до чего-то. — Если ты не хочешь говорить об этом, я… всё в порядке, — говорит Стайлз. Голос тихий. — Но я- ты можешь хотя бы позволить мне нести это? Скотт бессознательно сжимает ручку. — Я знаю, — говорит Стайлз, умиротворяюще поднимая руки. — Я знаю, знаю, знаю. Ты прекрасно справишься с этим сам, а я просто замедлю нас, и потом буду измотан, потому что это действительно тяжело, когда она- когда она полная. Скотт хмурится. — Что ты…? — Пытаюсь не спорить, — говорит Стайлз, вздыхая. — Я просто… Может быть, я тоже не хочу, чтобы ты был измотан. Давление, охватившее его грудь, — больше не астма. Он не знает, что это такое. Я тоже это прочитаю. — Пожалуйста, — говорит Стайлз. — Если ты не хочешь, чтобы я нёс это сам, может быть, мы могли бы… Я не знаю. Ручка достаточно большая для нас обоих. Скотт прикусывает уголок губ, глядя вниз на канистру. Вдыхает. Позволяет своей груди расшириться настолько, насколько он смеет. Искренность запаха Стайлза затмевает соблазн бензина. — Хорошо. Стайлз тянется к канистре, и часть веса тут же уходит. Скотт смотрит на это, почти потерявшись из-за того, что канистра не удерживает его. Не заземляет. — Я сяду за руль, когда мы вернёмся к джипу, — говорит Стайлз, хотя Скотт слушает его лишь вполуха. — Ты можешь просто… тебе следует немного отдохнуть. Скотт кивает, не в силах избавиться от растущего оцепенения. Затем рука Стайлза прижимается к его руке на ручке, и это всё ещё немного пугает. Но, по крайней мере, она остаётся.

***

К тому времени, как Скотт снова открывает глаза, уже стемнело. Мурашки бегут по его рукам, и он инстинктивно дрожит — теперь, когда солнце село, некогда обжигающая жара превратилась в леденящий холод. Как истекание кровью. Он отшатывается от открытого окна. Истощение сковывает его конечности, и Скотт медленно выдыхает. Если он сосредоточится, то почувствует похожую на аммиак вонь, исходящую от сырой плоти под повязкой. Слишком легко сосредоточиться. Он ищет что-нибудь ещё, за что можно зацепиться на вдохе. Мышцы его спины и шеи сведены судорогой из-за того, что он спал, сгорбившись. То, как джип дребезжит и лязгает по неровной земле. Даже неоново-зелёные цифры мигают ему в ответ на приборной панели. Ничто не цепляет. Даже датчики недостаточно реальны — стрелка указывает на то, что топливный бак полон, но с таким же успехом он может быть почти пустым. Невозможно сказать наверняка. Он не знает, что он чувствует по этому поводу. Скотт тупо моргает, глядя на циферблаты. Затем резкий запах солёной воды ударяет ему в нос. Скотт поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стайлз проводит рукой по лицу. Он плачет. Адреналин захлёстывает его. — Стайлз? — спрашивает он, с трудом поднимаясь. — Что-то случилось? Всхлипы прекращаются. Стайлз не смотрит в его глаза. Хватка Скотта на подлокотниках усиливается, когда он наклоняется вперёд. — Стайлз…? — Прости, — говорит Стайлз немного влажно. Он вытирает нос. — Прости, я- я не знал, что ты проснулся. Всё в порядке. Это не совсем ложь, но и определённо не правда. Скотт опускается обратно, наблюдая за Стайлзом. Стайлз не пытался его разбудить, так что вряд ли это что-то новое. Старая боль. — Это… из-за твоего отца? — спрашивает Скотт, рискуя предположить. — Я знаю, что это было- но мама сказала, что он действительно хорошо поправлялся, когда- — Скотт, нет, — перебивает Стайлз. — Это не… С ним всё в порядке. Он говорит это так, как будто это очевидно. Как будто Скотт должен просто это знать. Он так устал быть не в курсе событий. — Тогда что? Стайлз барабанит пальцами по рулю, каждый лёгкий стук эхом отдаётся в ушах Скотта. Затем он снова всхлипывает, решительно глядя вперёд. — Ты умер, Скотт. Просто. Прямолинейно. Никто раньше не говорил это вслух. — Хорошо, — Скотт обнаруживает, что говорит с тем же оцепенением. — И что? Губы Стайлза сжимаются в знакомую раздражённую линию, и Скотт готовится к драке. — И что. Это не нормально. Гнев вспыхивает в груди Скотта, и это причиняет боль. Глубокую, как следы когтей на его груди. Тепло. Скотт хочет большего. Он почти жаждет колких слов и язвительных взглядов, которые, как он знает, Стайлз может предложить. Но Стайлз просто проводит плечом по лицу, решительно молча. Скотт не может придумать ни единого слова из того, что он на самом деле хочет сказать. Он разворачивается и злобно дёргает за ручку окна, отгораживаясь от холодного ночного воздуха. Тогда остаётся только внутренняя часть джипа. Мокрый рукав Стайлза, сухая рубашка Скотта, шрам Стайлза и рана Скотта, слёзы Стайлза и Скотт- Свет на приборной панели отвлекает его. Там написано, что сейчас восемь тридцать. Это не так — время джипа опаздывает уже несколько месяцев, так что это означает, что сейчас намного ближе к десяти, — и эта мысль ещё больше раздражает Скотта. Он спал почти шесть часов. — Ты мог бы разбудить меня, — рычит он. Несколько минут назад ему было всё равно. На часах были только цифры. Но сейчас это не так — это не нормально. Взгляд Стайлза скользит к нему, раздражающе пассивный. — Зачем? — Чтобы я сел за руль? — говорит он. Убедившись, что он говорит это так, как будто это очевидно. — Мы сказали, что мы будем меняться- — Каждые четыре часа, — перебивает Стайлз. Он смотрит на него, а затем возвращает своё внимание на дорогу. — Я подумал, что если ты всё ещё спишь, то тебе, наверное, это нужно. — Теперь я проснулся. — Я уверен в этом. — Тогда дай мне- — Ты пропустил свою смену, Скотти, — говорит Стайлз, поправляя зеркало заднего вида. — Так что, почему бы тебе просто… не вернуться ко сну. Может быть, через пару часов тебе повезёт больше. Голос Стайлза упрямо-настойчивый. Скотт хочет зацепиться за это. — Остановись на обочине, — рявкает он. — Я не против провести за рулём лишние два часа. — А-а. — Стайлз- — Всё ещё нет. — Я сказал, что я- — В порядке, — заканчивает Стайлз. Скорость джипа не меняется. — …Я знаю. Скотт глубже вжимается в своё сиденье. Может быть, он мог бы заставить его это сделать. Раскрыть дверь. Выпрыгнуть. Подождать, пока Стайлз сдастся. Он не знает, что бы он делал после этого. Становится холоднее. Стайлз прочищает горло. — Однако, поскольку ты не спишь, тебе, вероятно, следует знать, что твоя мама написала тебе. Скотт поднимает взгляд. — Мама? — Да. Судя по всему, ты не отвечал на её сообщения. — Потому что кое-кто меня не разбудил. — Я имею в виду, до этого. Он колеблется, пытаясь понять, почему это так важно. Затем он сдаётся, вытаскивая телефон из кармана. — У меня не было связи, — говорит Скотт, нажимая кнопку блокировки. Экран остается тёмным. — …И, возможно, он мёртв. Руки Стайлза сжимают руль достаточно сильно, чтобы это было слышно даже сквозь рёв двигателя. — Да. Это примерно то же, что я сказал. Здесь есть невысказанный вопрос, но Скотт игнорирует его. Мама тоже не хотела об этом говорить. Это пугает её. Затем гнев, который он лелеял, вспыхивает с новой силой, потому что разговоры — это всё, чего хочет Стайлз, когда ему страшно. Только не с ним. — Итак, — говорит он, лишь наполовину сдерживая боль в голосе. — о чем ты её спросил? — Ни о чём. — Ты-, — Скотт делает паузу. — Что? — Ты просил меня этого не делать, — пальцы Стайлза постукивают по рулю, взгляд отводится. — Так что я этого не делал. За всё то время, что они были друзьями, Скотт ни разу не видел, чтобы Стайлз упустил шанс получить новую информацию — даже если Скотт этого хотел. Обычно, особенно если Скотт этого хотел. — …Спасибо. Стайлз слегка улыбается, хотя это совсем не касается его глаз. — Никаких проблем. Над ними повисает тишина, время от времени прерываемая грохотом джипа по потрескавшемуся участку асфальта. Скотт вытаскивает зарядное устройство из бардачка и подключает его, последние хрупкие остатки тепла уходят, пока он ждёт включения своего телефона. Стайлз наблюдает за ним краем глаза, достаточно незаметно, чтобы притвориться, что этого нет. Достаточно очевидно, чтобы дать понять, что это есть. Скотт хочет исчезнуть под тяжестью этого. Экран включается. Как и было обещано, пришло более дюжины текстовых сообщений от его мамы: все с какими-то неопределёнными вариациями на тему «как у тебя дела». Он знает, что ему следует напечатать. То, что она хочет услышать. Это то, что они все хотят услышать, и это- это правда. Иногда. Его пальцы зависают над клавиатурой. Он кладёт телефон, не отвечая. Стайлз всё ещё не-смотрит. — Ты хочешь… — Стайлз колеблется, облизывая губы. — хочешь о чём-нибудь поговорить? Да. Нет. — О чём, например? Стайлз двигает челюстью взад-вперёд, явно с чем-то борясь. Затем он вздыхает, беспомощно пожимая плечами. — О песке? — О песке? — Я не знаю. До сих пор это была популярная тема. Скотт фыркает на это, хотя это превращается в стон, когда у него сжимается грудь. Страх резко и холодно вспыхивает в запахе Стайлза, а затем так же быстро, как и появился, уходит. Похороненный под песками. Веселье Скотта ускользает вместе с этим, и он откидывает голову на подголовник. — Может быть позже. За окном над ними нависает звёздное небо. Луна висит большая, даже если она убывает. Сегодняшний вечер не обещает быть хорошим. Это заставляет его чувствовать себя беспокойно. Кожа и мышцы его груди горят, в то время как всё остальное покрывается льдом. Он задаётся вопросом, чувствовал ли Тео это вообще. Он находится на полпути к своему телефону, прежде чем полностью осознаёт, что делает. Он снова прижимает руку к груди. Глупый. Он даже не удалил номер Тео из своих контактов. Текстовые сообщения тоже. без проблем :) было последним, что отправил Тео. А потом он- — Я много с ним разговаривал, — признаётся Скотт. Достаточно неожиданно, чтобы Стайлз рядом с ним вздрогнул. Стайлз хмурит брови, но прежде чем Скотт успевает уточнить, по джипу проносится приглушённая агрессия. — Понятно. — Я знаю, что это было глупо, — спешит добавить Скотт. — Я- он просто был- там, и… Он теребит потёртые края виниловых сидений, не зная, как закончить. Стайлз подхватывает это за него. — …И больше никого не было. К лучшему или к худшему. Скотт прокусывает губу. Он пробует кровь, недолго: просто достаточно долго для того чтобы ощутить её, прежде чем кожа заживёт снова. — Я должен был знать лучше. — Он должен был быть лучше. Ядовито. Скотт отшатывается. Стайлз не… он. Он это знает. Но Скотт всё ещё Скотт, и это может быть не менее опасно. Ему следовало держать рот на замке. — Мне жаль. Стайлз ударил по тормозам. — Стайлз! Джип резко сворачивает с дороги, Скотт чуть не врезается в боковую дверь, когда тот опирается на колёса. Он зависает так на одну опасную секунду, а затем жёстоко падает обратно. Вокруг них клубится пыль, закрытые окна не дают ей попасть в джип. Скотт разжимает мёртвую хватку на подлокотнике, изо всех сил пытаясь успокоить дыхание. — Что- почему ты- с тобой всё в порядке? Что не так? Стайлз смеётся: жалкий, сдавленный звук. Он вынимает ключи из замка зажигания и бросает их на приборную панель, неопределённо указывая в сторону Скотта. — Это. — Что- — Ты умер, Скотт. Это выбивает воздух из его лёгких. Он отшатывается. — Я- — Он использовал тебя, — говорит Стайлз. — Он убил тебя, и ты всё ещё тот, кто сидит здесь и пытается извиниться. — Стайлз, я… — это слишком много, слишком быстро; джип наполняется гневом Стайлза. — Я- — Пожалуйста, не говори, что ты сожалеешь и об этом. Скотт скрещивает руки на груди и смотрит на приборную панель горящими глазами. Он хотел разозлиться. Теперь, когда возможность наконец появилась, он просто… Не может. — …Но это так, — говорит он, когда молчание становится слишком долгим. — Прости. Стайлз вздыхает, складывая руки на руле джипа. — Я знаю, — говорит он. Он утыкается лбом в руки, пряча лицо. — Вот почему всё так запутано. Он говорит это так мягко. Искренне. Скотт не может этого вынести. — Ты бы это не сказал, если бы знал. — Скотт, не мог бы ты просто-, — зубы Стайлза скрипят, шлифуя друг друга. Скотт ожидает, что звук будет сопровождаться гневом или, по крайней мере, разочарованием. От Стайлза просто несёт печалью. — Это месть? — бормочет Стайлз, проводя руками по волосам. Затем он поднимает голову, подпирает подбородок тыльной стороной ладоней и смотрит на пустыню. Он вздыхает. — Слушай… Я знаю, ты не хочешь об этом говорить. И Бог свидетель, обычно я первый в очереди, когда дело доходит до того, чтобы избежать этого дерьма. Но… У меня такое чувство, что тебе это может быть нужно. Тебе нужна твоя стая, Скотт. Он всё ещё истекает кровью после последней попытки. Голый. Уязвимый. Легко рвущийся. — …Тео тоже так говорил, — говорит Скотт. Едва слышно. — Хорошо. Итак… итак, он придурок. Но я… — Стайлз запинается, опуская плечи. — Другой придурок. Лучше. Или, по крайней мере… стараюсь быть. Скотт царапает ногтями ладони сильнее, чем следовало бы. Пока не разрывая кожу. Стайлз искренен — всё в нём. Это не так уж сильно отличается от того, как действовал Тео. Но Стайлз не спросил его маму. Стайлз отступил, когда он попросил. Он пытается. Скотт обязан тоже попытаться для него. Он закрывает глаза, заставляя свои руки разжаться. — Что ты хочешь знать? — Всё, — говорит Стайлз. — Или ничего. Что угодно. Просто… всё, что ты хочешь, чувак. Скотт закусывает губу. Он не- Чего он хочет, так это- Он снова открывает глаза. Луна смотрит в ответ. Он позволяет своим чувствам расфокусироваться, всё становится тусклым и размытым по краям. Безопасным. Оцепеневшим. — Тео хотел моей силы, — машинально говорит он. — Он попытался заставить Лиама сделать это, и Лиам был… близок. Его когти были повсюду. Бросались в объятия Скотта. Его живот. Он действительно думал, что Лиам остановится — что, несмотря ни на что, он на самом деле не хотел его убивать. Вот чего ты не понимаешь, Скотт. — Как близко… близко? — спрашивает Стайлз через мгновение. Возможно, вспоминая времена, когда Скотт преследовал его. — Неважно, — говорит Скотт, потому что это неважно. Это в любом случае должно было закончиться одинаково. — Тео появился вскоре после ухода Лиама. Швырнул Мейсона в стол. Серьёзно? Ты не мог подождать пять минут? Тео был так зол. Когти вонзились ему глубоко в грудь. Скотт тогда тоже приветствовал оцепенение. — Почему он… — Стайлз сглатывает. — Чего он хотел? — Ничего. Он не мог… Дело было уже не в этом. Он уже проиграл. Это было просто… Призрак дыхания Тео, шепчущий у его затылка. Они всё равно мои. — …Ему нужно было убедиться, что я тоже проиграл. Гнев и горе кружатся вокруг Стайлза, но Скотт едва замечает их. Он проиграл задолго до появления Тео. Тео тоже это знал. Стайлз вдыхает, возвращая мысли Скотта обратно в джип. — Как долго? — Пятнадцать минут. Скотт знает только потому, что Мейсон продолжал повторять это по дороге к машине, и он не смог придумать, как сказать ему, что всё в порядке. Пятнадцать минут — это всего лишь пять минут, в три раза больше. Технически это самый короткий промежуток времени, когда он был мёртв. Он также не смог придумать, как сказать ему, что он, кажется, длился дольше. В джипе царит неземная тишина. — Что было… — Стайлз умолкает. — Ты видел это снова? Скотту не нужно просить разъяснений. — Нет. Он лениво размышляет, было ли бы это лучше. Неметон, растянувшийся перед ним, готовый пустить корни в холодной белой комнате. Заманчивый. Голодный. Не желающий его отпускать. Скотт сглатывает комок в горле. — Это было просто… Я не знаю. Пусто. — Например, когда ты спишь? — спрашивает Стайлз. — До того, как начнутся сны? — Возможно. Это почти смешно. Всё это время он так боялся, что Стайлз узнает, но теперь, когда он узнал, это просто… Он вообще ничего не чувствует. У Стайлза побелели костяшки пальцев на руках. — После Дженнифер- до её… — Стайлз колеблется. — Мне снятся эти сны. По ту сторону двери была эта… штука, и я знал, что должен… Но это не позволило бы мне проснуться. Как будто меня парализовало. — Как будто ты тонул, — говорит Скотт. Он помнит. — Да, — Стайлз звучит так странно обнадёживающе. — Так это было…? — Нет. Брови Стайлза растерянно изгибаются. Скотт не знает, как придать этому смысл. Может быть, его просто нет. — Ничего, Стайлз, — безнадёжно говорит он. — Вообще ничего. Он не понимает, что облажался, пока Стайлз не начинает выпрямляться. Тень занимает больше места, чем он сам. Скотт подтягивает колени к груди, чтобы освободить для неё место. — Скотт, — говорит Стайлз, бросая взгляд на его грудь, и химиосигналы колеблются между страхом и паникой, — ты- потому что, когда Дерек- Скотт уменьшается. Это была плохая идея. — …Ты знаешь, почему ты не исцеляешься, не так ли, — говорит Стайлз. — Я исцеляюсь. — Скотт- — Я исцеляюсь, — повторяет он. — Всё… всё остальное зажило. — Всё- ладно, чувак, «всё остальное» — это всё ещё не «всё», — говорит Стайлз. — Особенно когда это… когда ты… Стайлз сдаётся, многозначительно уставившись на его грудь. Скотт внезапно осознаёт, насколько разрежен воздух в джипе. Он не должен был закрывать окно. — Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что я в порядке? — спрашивает Скотт. Он расстёгивает ремень безопасности, трение у его груди было слишком сильным. — Нет, — глаза Стайлза следят за движением ремня безопасности. — Но в этом нет ничего нового. — Тогда почему это важно? — Скотт срывается. — Ничто из этого не ново — мы делали это раньше со льдом, а потом я — с Кирой — так что не похоже, что это первый раз, когда я- Он замолкает, грудь сжимается. Глаза Стайлза огромные. — Скотт, — умоляюще говорит он, — ты даже не можешь этого сказать. Это неправда. Он может. — Я- Его горло сжимается. Ещё пять минут. Он должен продолжать говорить. Ещё пять минут. Он не может дышать. Ещё пять- Скотт распахивает дверь и вываливается из джипа. — Скотт, подожди- Он едва замечает звук вылезающего Стайлза позади него, слишком сосредоточенный на том, как одна нога переступает через другую. Он должен уйти. Он должен обернуться. Он должен- Он падает на колени, задыхаясь. В его глазах пляшут чёрные точки. Всё, о чём я могу думать, это насколько хорошим я буду, если я даже не могу дышать? Он опускает колени на песок, изо всех сил пытаясь втянуть воздух в лёгкие. Лёгкие, которые остановились. Он больше чувствует, чем слышит, когда Стайлз подходит к нему сзади и останавливается всего в нескольких футах от него. Ждёт, что он… он даже не знает, чего. Он ничего не знает. — Скотт…? Он качает головой в пустоту, всё ещё тяжело дыша. Это звучит так громко и неуместно в пустой пустыне. — Прости, — продолжает Стайлз, придвигаясь ближе. — Я не имел в виду… мне не следовало давить на тебя. Скотт почти смеётся над абсурдностью происходящего. Стайлз не тот, кто всё испортил. Он вонзает когти глубоко в песок, тысячи крошечных песчинок впиваются в его кожу, и думает: я в порядке. Он говорит: — Я не мог дышать. Стайлз перестаёт двигаться. — Даже до того, как он… было так много всего, — говорит Скотт. — Недостаточно. Всё разваливалось, и я тот, кто должен был защищать вас, ребята, но я не мог остановить ничего из этого. Ни Трейси, ни Джоша, Кори, Хейден, Бетт, Лукаса — и вы все боролись, и — я даже не знаю, почему я ему поверил. Я должен был знать, что это неправда, или быть более осторожным, но я не мог дышать, и он сказал, что поможет, но он был- когда он пришёл- он выпустил когти, а я просто стоял там. Позволил ему, как позволяю ему делать всё остальное Ты говоришь так, будто пытаешься извиниться. Он был невероятно глупым. — Это была моя вина, — говорит он, тяжело дыша. Болезненно. — Всё это. Я знал, что что-то надвигается, что что-то должно произойти, и я просто- я не хотел, чтобы это произошло вот так. Я тот, кто постоянно подвергает вас, ребята, опасности, рискует вашими жизнями, но вы- вы те, кто- Скотт замолкает, не в силах закончить. Не в силах смотреть Стайлзу в глаза. Не в силах ничего сделать. Он смотрит на свои руки, покрытые песком. У Стайлза они были в крови. — Это должен был быть я, — говорит он. Стайлз прерывисто дышит. Я пришёл сюда в надежде найти стаю. Я не планировал смотреть, как одна из них разваливается. Ветер пустыни свистит в ушах Скотта, холодный и неумолимый, и он ждёт, когда Стайлз вернётся в джип. Уедет. Оставит его. Вместо этого перед ним появляются кроссовки Стайлза, белые полосы и наполовину завязанные шнурки загораживают пустыню. — Скотт… — говорит он, опускаясь на колени всего в нескольких дюймах от него, — это был ты. Ему требуется секунда, чтобы понять то, что говорит Стайлз. Затем он отступает, отчаянно качая головой. — Донован- — Не имел к тебе никакого отношения. Это не так — всё происходит не так. — Ты сказал- — Я знаю. Я говорю много глупостей, когда злюсь. — Но я доверял ему! — Да, и не ты один! Но, Скотт, это даже не имеет значения. Ты мог бы быть худшим человеком на свете, и всё, что Тео сделал — что Тео сделал с тобой — всё равно было бы на нём. Не на тебе, — взгляд Стайлза опускается на грудь Скотта, рот кривится так, что Скотту хочется убежать. — Это… действительно, действительно не должно быть на тебе. От этого у него горят мышцы груди. Он не хочет об этом говорить. Не хочет об этом думать. — Ты не понимаешь — я совершил так много ошибок, — говорит Скотт, пытаясь отвлечь. — Люди пострадали. Люди были убиты- — Одним из них был ты. — Я говорю не о себе- — Я знаю, — огрызается Стайлз. Затем он стонет, потирая глаза тыльной стороной ладоней. — Я просто… Я думаю, тебе стоит. Скотт отводит глаза. Мили и мили песка, и спрятаться негде. Скотт с трудом поднимается на ноги. — Ого, эй- — Мы должны идти, — говорит Скотт. Быстро, как будто это компенсирует то, как сильно он дрожит. — Мы ушли — джип- — Может подождать, — Стайлз тоже встаёт, хотя и не пытается подойти ближе. Скотт всё ещё чувствует себя затравленным. — Но это- — Скотт. Есть ли здесь кто-нибудь хотя бы немного поблизости? — …Нет. — Тогда всё в порядке, — говорит Стайлз. — Джип может продержаться без нас ещё несколько минут. Скотт топчется на месте, не зная, как ответить. Он замерзает. Он в огне. Стайлз ждёт его. Мы все ходим в школу, делая вид, что ничего не произошло. Но, кажется, все знают. — Что? — выдыхает Скотт, хотя и боится ответа. Стайлз нервно облизывает губы, переводя взгляд на грудь Скотта, прежде чем снова его поднять. Конечно же, он говорит: — Могу я посмотреть? Скотт проводит большим пальцем по краю своей рубашки, прямо там, где сходятся пуговицы. — Ты видел это раньше. Только один раз, недолго — когда Стайлз пришёл в комнату Скотта, видео на его телефоне было его версией оливковой ветви. Скотт надевал свою третью рубашку за день, его грудь кровоточила через две предыдущие. Стайлз почти ничего не сказал. Скотт не хотел, чтобы он это делал; ему было слишком стыдно при мысли о том, что Стайлз поймёт, в каком беспорядке он был. С тех пор стало только хуже. Должно быть, он слишком долго молчал, потому что внезапно он понимает, что Стайлз снова заговорил. — Пожалуйста, Скотт. Просто… Пожалуйста. Просьба искренняя, как будто он отпустит её, если Скотт действительно этого захочет. Скотт не знает, чего он на самом деле хочет. — Зачем? — наконец спрашивает он. — Это помогло, — говорит Стайлз. Он почти бездумно тянется, чтобы помассировать своё плечо — прямо над шрамом. — мне. Когда мы разговаривали. И я… я тоже хочу тебе помочь. Если ты мне позволишь. Ты сказал, что можешь найти те улики, которые я не могу. Скотт настороженно наблюдает за Стайлзом. Выражение лица Стайлза открыто, что он редко позволяет себе — каждая эмоция отражается на его лице, без искажений. Страх. Сожаление. Тоска. Всё выложено, открыто для всего мира. Доверено ему. Крошечное, хрупкое щупальце тепла вьётся в груди Скотта, не похожее на оцепенение, не похожее на обжигающий жар. Он хочет- Больше этого. Скотт вздрагивает и медленно вдыхает. Он начинает расстёгивать рубашку. Это сложнее, чем должно быть. Пальцы соскальзывают с пуговиц, ткань мнётся под его руками. Ему приходится дважды пытаться расстёгивать каждую, как будто ему снова пять лет, потому что его руки не перестают дрожать достаточно долго, чтобы сжать их должным образом. Он уверен, что в любую секунду Стайлз накричит на него за то, что он слишком медлительный, потому что он и есть такой. Глупый, неуклюже медленный. Сердце Стайлза по сравнению с ним бьётся быстрее, чем у кролика. Последняя пуговица, наконец, расстёгнута, и рубашка Скотта распахнута: повязка ярко выделяется на его груди. На этот раз крови не видно, но он чувствует, как тяжело она прилегает к его коже. Под ней будет полный бардак. Он смотрит на неё, облизывая губы. Вкус пустыни. Его руки не двигаются. Он даже не знает, почему. Он этого хочет. Он уже выполнил самую трудную часть — психологическую. Это всего лишь одно движение, которое стоит у него на пути. Один маленький рывок сделает это. Его руки бесполезно висят по бокам. Скотт смотрит на Стайлза, губы приоткрываются, но ничего не выходит. О чём-то просят. Зрачки Стайлза размером с луну смотрят на него в ответ. Одна рука тянется к Скотту. Обзор Скотта сужается, дыхание вырывается короткими вздохами. Стайлз останавливается. — Ты в порядке? Его рука парит так, чтобы Скотт мог её видеть. Скотту требуется ещё секунда, чтобы восстановить дыхание, а затем он кивает. Он доверяет ему. Рука Стайлза продвигается вперёд, очень медленно, пока кончики его пальцев не касаются краёв марли. Скотт не может не напрягаться, как только его кожи касаются, но Стайлз просто останавливается. Его глаза поднимаются, чтобы встретиться со Скоттом, и он молча ждёт, пока мышцы Скотта расслабятся. Затем, так же осторожно, он кладёт другую руку на плечо Скотта. — Нормально? — спрашивает он. Рука Стайлза горячая на его замерзающей коже. Она не жжёт. — Да. Стайлз закусывает нижнюю губу, а затем, стараясь не слишком тянуть повреждённую кожу, снимает повязку. Скотт закрывает глаза, воздух пустыни резкий и кусающий его открытую грудь. Чёрт. Я почувствовал это. Его пронзает дрожь, и он ведёт обратный отсчёт от десяти — девять, восемь, семь, шесть — вплоть до нуля, надеясь прогнать присутствие Тео с помощью убывающего счёта. Может, ветер будет неплох, если он сконцентрируется на нём. Не потому, что он приятный. Просто в библиотеке не было никакого ветра. Скотт вдыхает пыль, а затем заставляет себя открыть глаза. Рука Стайлза всего в нескольких сантиметрах от раны. Боковым зрением видно, что Стайлза трясёт, хотя он изо всех сил старается удержать руку на груди Скотта ровно. Она тоньше, чем была у Тео: пальцы длинные и тонкие, с выступающими костяшками и мозолями от ночных игровых сессий на кончиках. Затупленные, обгрызанные ногти с белыми пятнами по краям от нервов и неуклюжих аварий. Ничего похожего на когти Тео. Скотт отводит взгляд от руки, понемногу за раз, пока не натыкается на свою грудь. Это уродливо. Плачущее, изодранное ничто, поврежденное настолько, что выглядит как одна рваная рана, но при ближайшем рассмотрении болезненно видны пять точек, куда вонзились когти Тео. В ночь, когда это произошло, оно было необработанным и воспалённым, но теперь почернело и стало хрупким: ткани по краям омертвели. Он видел это много раз. Исправлял это трижды почти каждый день, часами смотрел на это, дрожа над раковиной. Это даже не выглядело реальным. Грудь Скотта содрогается. Дальше от руки Стайлза на выдохе. Ближе на вдохе. Рука Тео не двигалась, когда он пытался дышать вокруг неё. Каждое отчаянное расширение только глубже вонзало когти в его грудь. Это было похоже на выбор: умереть, разрезав себя, или умереть, лишив себя воздуха. Ложь. Смерть от удушья была бы в любом случае. — Скотт. Ему требуется секунда, чтобы встретить взгляд Стайлза. Он выглядит так, как будто пытается не заплакать снова. Пальцы Скотта сжимаются, а после бесполезно разжимаются по бокам. — Всё не так плохо, как кажется. Стайлз просто сглатывает. Его рука так, так близко. Она уже бы коснулась его, если бы у Скотта были мускулы и кожа там, где положено. — Хорошо, — голос Стайлза дрожит. — Ты… хочешь сказать мне, насколько это плохо? Кровь приливает к лицу Скотта. — Я- Скотт останавливается. Его грудь расширяется. Это происходит слишком быстро, слишком жадно. Он испачкает руку Стайлза кровью, если не успокоится. — Мне уже лучше, — наконец пытается Скотт. Его зубы скользят по нижней губе, клыки жаждут прорваться наружу. — Это не похоже на — на шкафчик. Раньше. Я могу превратиться, если мне нужно. — Подожди, когда ты не мог превратиться? Запах страха Стайлза ударяет в горло, и вина Скотта утраивается. Конечно, он напуган. Скотт только что сказал ему, что не может их защитить. Скотт выпускает когти на левой руке, пугая Стайлза. — Теперь всё в порядке, видишь? — говорит он, протягивая их немного отчаянно. — Это больше не проблема, так что… я буду готов. Когда мы найдем Киру. Черты Стайлза меняются слишком быстро, чтобы Скотт мог уследить. — Хорошо, но… Скотти, я не спрашивал, что ты мог сделать. Запах страха не ослабевает. Он даже не скрыт под гневом, как это обычно бывает, или отвращением, как он предполагал. Скотт не знает, что с этим делать. — Есть ли… что-то ещё? — Ты. Скотт вздрагивает, и что-то в его груди хлопает. Пальцы Стайлза разжимаются на полсекунды. — Извини, — запинается Скотт. Его когти уходят обратно, даже когда его рука поднимается, и он сминает край повязки между пальцами. — Извини, я- — Скотт, — перебивает Стайлз, в его голосе появляется немного стали. Скотт смотрит вниз на песок. Смутно он замечает, как большой палец Стайлза медленно массирует стык между его плечом и ключицей, заземляя его. Рука Стайлза снова скользит вперёд, приближаясь к краям раны, как будто он пытается найти безопасное место, к которому можно прикоснуться. — Ты сказал, что это просто требует… времени. Что-то изменилось. И я думаю, что это из-за меня. Скотт не реагирует. — Прошло время, Скотт, — умоляет Стайлз, пальцы опускаются чуть ниже его рёбер. — …Много времени. У Скотта достаточно острое зрение, чтобы он мог сосчитать все отдельные песчинки, если бы захотел. Это кажется менее невыполнимой задачей, чем ответить на вопрос Стайлза. — Я не знаю, что со мной не так, — тихо признаётся он. — Я не знаю, почему она перестала заживать, и я даже не знаю, почему она… Он замолкает, слова слишком громкие для его рта. Стайлз смотрит на него, нахмурив брови, как он это делает перед решением особенно сложной проблемы. Он не понимает, насколько опасен ответ. Скотт выпускает повязку и сжимает пальцы на запястье Стайлза, при этом сбрасывая руку со своего плеча. — Эй, эй, что ты- — Ты хотел это увидеть, — он убирает руку Стайлза со своей груди, подальше от себя, отпускает только тогда, когда обе руки Стайлза возвращаются к его бокам. — Так что я… Сейчас я снова прикрою её обратно. — Скотт- Он качает головой, отказываясь встречаться взглядом со Стайлзом. Он начинает натягивать повязку обратно на рану. Рука Стайлза встаёт у него на пути. Из-за этого Скотт сердито смотрит на Стайлза. — Что ты делаешь? — Ты не можешь вернуть это обратно. — Я не могу просто оставить это так на всю ночь- — Нет, но если рана не заживает, тебе нужно убедиться, что она остаётся чистой, или- — Я знаю, что мне нужно, — огрызается Скотт. Стайлз на секунду колеблется, затем его взгляд становится жёстче. — Ну, это не исцеляется, и эта штука- Скотт, это отвратительно. Ты подхватишь инфекцию или что-то в этом роде. Скотт смотрит вниз на повязку в своей руке. Она липкая, отягощённая дневной грязью. Влажность означает, что она будет натирать его потёртую кожу. У его мамы была бы истерика, если бы он снова надел её. Но если он возьмёт новую, ему придётся потратить время на очистку раны и перевязку, а сама мысль об этом утомляет. Стайлз наблюдает за ним. Ждёт его ответа. Пальцы Скотта крепче сжимают ткань. — Я держал её около двух секунд и возненавидел, — продолжает Стайлз, когда Скотт ничего не говорит. — Так что… Ты не можешь сказать мне, что тебе это нравится. Его взгляд опускается на почерневшую грудь Скотта. Взгляд Скотта неохотно следует за ним. Он отводит взгляд. — Это не может… причинить мне боль. — Но будет ли это больно? Рана горит от разницы, крадя тепло отовсюду. Скотт колеблется. Рука Стайлза опускается, всё ещё паря в воздухе, но не вставая у него на пути. Позволяя ему выбирать. — Я думаю, — наконец шепчет он, и тёмная, пустая чернота его раны смотрит на него в ответ. — …Это всегда больно. Стайлз сжимает кулак, но, к его удивлению, Скотт не отстраняется. — Хорошо. Да, хорошо, тогда- Боже. Ты взял что-нибудь? Может быть, в машине, или я могу- — Бардачок, — бормочет Скотт. Он упаковал всё туда, пока Стайлз возился с двигателем. На самом деле он не планировал ничего использовать, особенно перед Стайлзом, но вероятность того, что через рубашку снова проступит кровь, была слишком высока, чтобы рисковать и ничего не брать с собой. — Хорошо, — говорит Стайлз. — Хорошо, я думаю, мы просто… вернём её, пока не доберёмся до джипа, а потом посмотрим, сможем ли мы это почистить, да? Скотт оцепенело моргает, всё ещё сжимая повязку в руке. — Ты ненавидишь подобное. — Ага, — говорит Стайлз, потирая затылок. — Но ты мне нравишься… больше. Слёзы внезапно выступают в уголках глаз Скотта. Он быстро моргает, пытаясь рассеять их, прежде чем одна или две слезы превратятся в поток. Он решительно смотрит на свою грудь, пока закрепляет повязку на место, морщась от ощущений. Когда он снова поднимает взгляд, Стайлз отражает его выражение лица. — Ты со мной? — спрашивает он, протягивая руку. Дыхание Скотта становится ровным при виде руки Стайлза. — Ага. Губы Стайлза изгибаются в лёгкой улыбке, а затем его рука обхватывает запястье Скотта. Скотт смотрит на это сверху вниз. Тепло, сухо и ни капельки не страшно. Он позволяет этому увести его обратно к джипу.

***

Капот джипа согревает кожу Скотта. Его рубашка всё ещё расстёгнута, повязка полностью содрана и лежит скомканной на песке в нескольких футах от них. Напротив него, скрестив ноги, сидит Стайлз, осторожно выливая воду на чистую тряпку в свете фар джипа. Старая повязка продолжает привлекать внимание Скотта. Странно видеть её на расстоянии. Ветер пустыни уже наполовину похоронил её, но почему-то небольшие фрагменты, которые всё ещё видны, выглядят ещё хуже, чем он помнит. — Извини, у меня нет физраствора, — говорит Стайлз, привлекая внимание Скотта обратно. — Или… лицензии врача. Порыв ветра проносится по округе, холод пробегает по груди Скотта, и его пронзает сильная дрожь. Он упирается руками в капот в надежде украсть у него больше тепла. Стайлз поднимает взгляд, бутылка с водой всё ещё небрежно висит в его руке. — Ты в порядке? Грудь Скотта колышется вверх-вниз, усугубляемая температурой и резким движением. И травмой, пронзающей его ребра. Окровавленная повязка валяется на песке. — …Нет. Пальцы Стайлза сжимаются вокруг бутылки, но его запах становится странно облегчённым. — Ага. Итак… давай посмотрим, сможем ли мы это исправить. Стайлз ставит бутылку и пробирается дальше в пространство Скотта, пока его колени не соприкасаются с коленями Скотта. Он наматывает тряпку на пальцы одной руки, а затем, как и раньше, кладёт свободную руку Скотту на плечо. Скотт закрывает глаза, вместо этого сосредотачиваясь на точках соприкосновения и пытаясь выровнять своё дыхание с дыханием Стайлза. При первом прикосновении ткани к его коже они распахиваются с прерывистым вздохом. — Прости! Прости, — волнуется Стайлз, немедленно отстраняясь. — Это холодно? Грубо? Я действительно не знаю, что я- Скотт хватает Стайлза за запястье, качая головой, пока переводит дыхание. Это напугало его, но не в плохом смысле. Через мгновение Стайлз снова подносит ткань ближе. Он ловит взгляд Скотта. — Дай мне знать, если будет больно, хорошо? Скотт опускает руку, когда тряпка снова прижимается к его груди. На этот раз он к этому готов. Стайлз проводит тканью по груди Скотта, касаясь раны пальцами и медленно стирая засохшую кровь. Кожа Скотта горит от внимания, и это не совсем нежно, но почти ошеломляюще бережно. Стайлз проверяет его каждый раз, когда он хотя бы морщится, и посвящает себя трудной задаче с такой сосредоточенностью, которую он обычно приберегает для работы над одной из своих строковых карт. Где-то на четвёртом подходе ощущение жжения, наконец, ослабевает, когда удаляются последние омертвевшие ткани. Он не готов к тому, насколько хорошо он себя чувствует, когда Стайлз начинает пятый. — Стоп, — выдавливает Скотт. Стайлз отшатывается, как будто его обожгли. — Что? В чём дело? Комок в горле Скотта слишком большой, и он не может выдавить из себя ни единого слова. Он качает головой, пытаясь сообщить хоть что-то, но затем- Скатывается одинокая слеза. Затем ещё одна. И ещё. — Эй, Скотт? Эй, просто… — тряпка падает на капот с мокрым хлюпаньем, руки Стайлза дрожат. — Скотти, ты должен поговорить со мной, я не знаю, что- — Я умер. Стайлз замирает. Красно-чёрная вода медленными ручейками стекает по джипу, капая с краёв и исчезая в песке. — …Ага, — соглашается Стайлз. Его голос был таким же осторожным, как и его руки. — Мне жаль- — Нет. Рот Стайлза захлопывается. Скотт не может заставить слова образоваться на его языке. Падает ещё одна слеза, разбивающаяся о металл. — Я… умер, — говорит он, пытаясь снова. — Но тогда это… было больно. Когда я вернулся. Стайлз прерывисто дышит. Слёзы Скотта просто продолжают литься, капая на джип, на его грудь. Его зрение слишком размыто, чтобы следить за выражением лица Стайлза. — Я не могу- я пытаюсь исцелить это, — заикается он, проводя тыльной стороной ладони по носу. — Пытаюсь. Это просто… не получается, и я не знаю, почему. Всё… всё остальное исцелилось так, как и должно было. Следы от когтей Лиама, синяки от того, что он пробил потолок. Даже рёбра, которые сломались под руками его матери, когда она силой возвращала его к жизни. Стайлз напротив него ужасающе тих. Затем, вместо ответа, он придвигает свои колени немного ближе к коленям Скотта. Отделяет одну из чистых мокрых тряпок из кучи между ними и протягивает её. Скотт проводит ею по лицу, жёстче, чем необходимо. — Вот почему… ты попросил меня остановиться? — спрашивает Стайлз. — Было больно? Скотт с несчастным видом качает головой. — Это было… приятно. Рот Стайлза делает нечто сложное. Скотт снова вытирает глаза, прежде чем сдаться и позволить слезам свободно течь по лицу. Его рука опускается на бедро, пальцы свободно сжимают влажную ткань. Это невозможно объяснить. — Прости, я- — Может быть, это тебе о чём-то говорит. Скотт замирает. — Что? — Когда я… с Ногицунэ, — продолжает Стайлз, немного медленнее. — многое казалось нереальным. И вот, когда Донован- его тело просто исчезло, это было слишком похоже. Как будто это происходило снова. Но я мог… моё плечо всё ещё болит, понимаешь? И это отстойно, но когда я был в ужасе, я был будто во сне, и это было там. Я знал, что это действительно произошло. Что я сделал. Скотт смотрит на тряпку, слёзы всё ещё блестят на его ресницах. — Я знаю, что произошло. — Знаешь ли? Пальцы Скотта сжимают тряпку. — Ты пострадал, Скотт, — говорит Стайлз. — Действительно пострадал. Из-за многих людей, и… Я думаю, мы все притворялись, что это не так. Я, больше всего. Скотт качает головой. — Если бы я просто исцелился, не имело бы значения, что- — Имело бы, — перебивает Стайлз. — Потому что ты бы всё равно был мёртвым. Тебе всё равно было бы больно, просто… не очевидно. Возможно, это одна из причин, почему рана не заживает. Твоё тело пытается сказать тебе, что оно всё ещё болит, как будто ты- как будто это… Стайлз замолкает, затем он осторожно забирает тряпку из пальцев Скотта. На руках Скотта только вода. — …Как будто это татуировка. Зрение Скотта снова расплывается. Затем он наклоняется вперёд, и руки Стайлза обвиваются вокруг него, обхватывая за шею и талию в неуклюжем, отчаянном подобии объятий. Скотт рыдает — уродливые, сопливые слёзы, вздымающиеся лёгкие и тело, которое не перестаёт трястись, безвольно прислоняясь к Стайлзу. Стайлз просто крепче обнимает его, зарываясь пальцами в его волосы, когда его лоб прижимается к макушке Скотта. Он тоже плачет, слёзы капают с его лица на лицо Скотта, смешиваясь, пока Скотт не перестает их различать. Он цепляется за Стайлза так же крепко, как Стайлз держится за него. Он не знает, как долго они там сидят. На самом деле не имеет значения, как долго. В конце концов его слёзы почти высохли, прерывистые вздохи превратились в хныканье. Стайлз круговыми движениями медленно водит по его спине. Скотт отвечает на жест поглаживанием больших пальцев, когда отстраняется. Бинты скомканы между ними, ткань и скотч запутались после отчаянного выпада Скотта. Его грудь всё ещё обнажена. Скотт тянется за повязкой — теперь, когда его рана промыта, осталось только наложить повязку, — но Стайлз осторожно вытаскивает её из его рук. — Я рядом, Скотти, — говорит Стайлз, и его руки тёплые там, где они прижимают повязку к груди Скотта. — Я всё ещё рядом.

***

Датчик уровня топлива показывает, что он заполнен наполовину, когда Стайлз проворачивает ключ в замке зажигания. Тело Скотта напрягается. Однако на этот раз он преодолевает дискомфорт и прочищает горло. — Стайлз? Голова Стайлза вскидывается, на его лице появляется беспокойство, но затем его лоб разглаживается, когда он видит, куда смотрит Скотт. — Я заправился примерно за час до того, как ты проснулся, — говорит он, заводя джип. — И наметил ещё одну остановку в зависимости от того, когда бензин должен закончиться. У нас всё будет хорошо. Скотт выпускает воздух, который он сдерживал, и вместе с ним рассеивается напряжение. — Спасибо. Стайлз бормочет что-то неразборчивое, но Скотт понимает это как «никаких проблем», и это помогает ему глубже погрузиться в своё сиденье. Часы на приборной панели, отрегулированные, показывают, что приближается полночь. Он мог бы поспать. Его глаза начинают закрываться. — Эй, Скотт? Скотт переворачивается на бок, уже слишком сонный, чтобы беспокоиться о надлежащем ответе. — Мм? — Я… Нервозность окрашивает запах Стайлза, и это заставляет Скотта приоткрыть один глаз. Впрочем, это не кажется плохим, и он почти уверен- — Мне нужно, чтобы ты знал, что ты мой лучший друг. Это врезается ему в грудь. Глубоко, как и многое другое, но по-другому. Как срезание мёртвой плоти. — Да? — говорит он, потому что не может не спросить. Стайлз искоса смотрит на него, в его глазах появляется что-то мягкое. Затем он протягивает руку и сжимает плечо Скотта. — Да. Грудь Скотта наполняется теплом, исходящим из центра и снимающим остатки напряжения в мышцах. Он прислоняет голову к окну, грохот джипа знаком, когда он выезжает на дорогу. Рука Стайлза не отпускает его. Если он думает об этом, его грудь всё ещё болит, несмотря ни на что. Слабее и не так болезненно, но всё ещё болит. Но она исцеляется. В джипе тихо. Скотт засыпает.