Ignis Noster

Одержимость Шидо пахнет неоном. Его глаза сияют двумя рубинами, в груди бесконечным циклом разбиваются стёкла, и весь он из себя будто ожившее произведение искусства — дикое, экзотическое. Саэ кажется, что золотые скарабеи вот-вот вылезут из его ушей, и он сам покроется золотой чешуёй, и смотреть станет на них так больно, как больно смотреть только на бога. Одержимость Шидо пахнет неоном, и неон обволакивает его безумствующей аурой. Когда он наклоняется ближе, Саэ почти ощущает кислый привкус люминофорного покрытия. Он всяко тянется навстречу и лижет его ключицу, будто забывая и скарабеев, и неон, и рубины. Миниатюрная луна его разума, ака любая примитивная мысль, исчезает где-то за линией горизонта, и только дыры звёзд остаются на плаву, и только их Саэ видит, когда Шидо поднимает его голову за подбородок и заглядывает ему в глаза. Рубины его радужек состоят из миллионов гранатовых зёрнышек, и каждое подмигивает ему по-особенному. — Кольца вокруг роз, Саэ, — Шидо широко улыбается, — Кольца вокруг роз, карманы, полные букетов, пепел, пепел, и мы все падаем, слышал такое? Никакая Шидо не роза — он нарцисс, он гиацинт, он последствие смешения худших случаев самовлюблённости, известных человечеству. Скарабеи вновь заполоняют пространство между ними, и Саэ ощущает их мерный гул где-то в желудке. Дыхание Шидо пламенем опаляет его щеку, его руки добела сжимаются на его талии, будто в попытке к чертям переломать рёбра. Саэ не жалуется, Саэ разводит ноги шире, Саэ позволяет ему падать так низко, как он вообще способен. Кометы проживают меньше. Какое-то лисье ликование отражается в ухмылке Шидо, когда он оглядывает Саэ сверху, будто то самое божество, будто Ра, величественный и снисходительный. Он такой, он такой, он уже и не человек, но разве он был им когда-то вообще? В нём отродясь нет ничего человеческого, он наверняка инкуб, наверняка бессмертен, а Саэ вот так с ним связался, какая жалость. Не то, чтобы у него была душа, которую можно отнять, которую можно сдавить когтями, истерзать иглами и копьями. Нет, вот он — пустышка, так откуда столько рвения? Пальцы Шидо изнизаны кольцами, металл впивается в его бёдра, и Саэ выгибается под его хваткой, не отдаёт себе отчёта, думает про нарциссы, про букеты, про пепел и падение в бездну. Он задыхается копотью, он слизывает её с губ Шидо, размазывает её по его зубам. «Давай же, пойми меня. Почувствуй то же самое.» Почувствуй. То же. Самое. Шидо безразличен вес своего безумия, он золотыми слитками складывает его на головы других людей, пока они способны вынести это, а затем скармливает им своих скарабеев. Золото хрустит на зубах Саэ, царапает его горло, и он кашляет кровью. Шидо — царь Мидас современности, прикосновения его рук обращают всё в золото, и Саэ чувствует, как сам неумолимо теряет чувствительность в кончиках пальцев. — Полегче, — он шепчет, когда Шидо кусает его в плечо, и это вовсе не похоже на засос. Нет, это его неоновая одержимость, это попытка в присвоение, это демонстрация всего, на что Саэ вслух не соглашался, но что было естественным ожидать. Шидо кусает, Шидо лижет, Шидо пытается передать ему свои нарциссы, свои карманные букеты, свои горы песочного пепла. Пытается утянуть его за собой в чёрную дыру. Саэ откидывает голову и сильнее прижимает его к себе за волосы на загривке. Вселенная хохочет, когда замечает, какой мировой значимости придаёт себе один крошечный человек с кровью на шее и адским пламенем на голове. Такие ничтожества, такие наивные, и как они только держат спину ровной под давлением своего эгоцентризма? Шидо скользит руками по его животу, ниже, ещё ниже, и Саэ задыхается стоном. Он без протеста принимает золотых скарабеев в свой разум, через призму своего изумруда воспринимает рубин как что-то само собой разумеющееся. Пальцы Шидо растягивают его изнутри, и на его лодыжках расцветают нарциссы и гиацинты. Саэ слышит треск улыбки Шидо, чувствует иглы его одержимого взгляда, и всё — каждая кость в его теле обращается золотом, раскаляется, ломается и собирается заново. Он больше не тот, кем был прежде. И себе он тоже больше не принадлежит. «Дай мне больше, возьми ответственность, тебе же не жалко, ты уже отдал мне своих скарабеев, свои букеты и свой пепел. Так дай ещё.» Шидо слышит, Шидо слышит его мысли, слышит стаккато биения его золотого сердца и даёт ему всё. Саэ цепляется в его плечи, слепо глядит в потолок, сильнее давит пятками в его спину. Он пахнет жаром, он пахнет пустыней, он пахнет всем, чего Саэ так жаждет. Кольца вокруг роз, карманы, полные цветов, пепел, пепел, и мы все падаем. «Мы все падаем.» И казалось бы, падать уже некуда, и казалось бы, с каждым движением бёдер Шидо Саэ поднимается всё выше, но его глаза всё это время были закрыты, и когда он приходит в себя, Земля оказывается далеко-далеко. Даже Альтаир Орла был ближе. Удовольствие штормовыми молниями разносится по его телу, и так хорошо, так хорошо, как никогда прежде. Шидо сжимает его шею, и Саэ кладёт ладони на его запястья, Шидо вылизывает его рот, и Саэ кусает его в отместку, не совсем в отместку, вовсе нет. Он кусает его, кладёт его руки на свою золотую грудь, мол, да, будем падать вместе. И они падают в неон, и на их месте остаются только нарциссы и гиацинты. А затем они обращаются в пепел. И всё возвращается к своему началу.