Душа из чёрных бабочек

Уэнсдей всегда шла рука об руку с одиночеством. Оно было понятно-привычным спутником. Оно верным псом садилось рядом, вылизывало руку; сухо проходилось шершавым языком по пальцам, по костяшкам, по ногтям, покрытых чёрным лаком. Оно не мешало течь мыслям, не отвлекало раздражающими звуками и бесмысленной болтовнёй. Одиночество казалось привилегией, когда было необходимо сосредоточиться на сложной задаче. Жизнь преподнесла Уэнсдей одно открытие – со сложными задачами справляться проще с помощью товарищей, и одиночество постепенно перестало служить привилегией. Конечно же дело только в этом; не в том, что оно больше не сворачивалось молчаливым псом у ног. Не в том, что вместо этого оно обнажало клыки и скалилось кровавой пастью чудовища. Уэнсдей не боится чудовищ. Холодное сердце не делает пауз перед стуком, когда Уэнсдей смотрит в лицо опасности. Но второй раз в жизни её сердце пропускает удар от хлопка двери, за которой скрылась Энид. После того, как на глазах Уэнсдей убили её скорпиона, у неё впервые возникло похожее чувство, и так странно столько лет спустя поймать его вновь. Она одна. Одна-одна-одна. Всегда оставалась-была одна. Обречена быть одной. Так сказала Гуди. Только сейчас будто саму Уэнсдей переехали на велосипеде. Кости хрустят, впиваясь в кожу режущими краями и не дают сделать спасительный вдох. Тихое «останься» Уэнсдей тонет уродливой слабостью в звенящем «ухожу» Энид, и тишина, перекрывая плач дождя за окном, расползается по комнате жалящей скользкой змеёй. И как бы не нравились Уэнсдей змеи, это больше не радует. Одиночество ощущается... не так. Совсем не так, как раньше. Оно давит, грозя стиснуть в удушающих смертельных объятиях и оставить лишь кровавые ошмётки от Уэнсдей на стенах академии Невермор. Картинка, встающая перед глазами, впечатляет, но не наполняет предвкушением. Уэнсдей ненавидит объятия, даже если они интригующе-смертельные. Одиночество больше не убаюкивает, не дарит покой и вдохновение; оно мучает, хочет заставить захлебнуться молчанием и стремится растерзать душу отсутствием Энид. К счастью, у Уэнсдей нет души. И так странно ощущать, как саднит то, чего у неё никогда не было и быть не могло. И колет так, будто чёрные бабочки с острыми крыльями бьются под кожей. Уэнсдей знает, что это не то одиночество, что было прежде. Уэнсдей такое одиночество не нравится. Не нравится им травиться, ведь Уэнсдей сама отрава; долгодействующий яд, проникающий под кожу, мучительно оплетающий внутренности и вызывающий тяжёлые кошмары. Она и есть ночной кошмар, она сама тайна, она – закрытая дверь, которую не вскрыть с помощью двух щелчков. Беги, крошка Энид, так будет лучше для тебя, так будет правильней. Беги без оглядки, беги и не оборачивайся, беги и не смотри своим вспарывающим взглядом раненого зверя; этот взгляд, как открытое ясное небо, этот взгляд острее твоих волчьих когтей. Беги-беги, убегай-спасайся. И в противовес – останься-останься-останься. Останься со мной. Во всей вселенной специально станешь искать и не отыщешь людей настолько разных, с буквальной гротескностью противопоставляющих черты друг друга. Они с Энид так колоссально непохожи. Как радость и скорбь, как день и ночь, как жизнь и смерть. И осознание, что эти явления не имеют нужный друг без друга эффект (не могут существовать друг без друга) – такая непреложная истина такое невыносимое клише. На стороне Энид явно розовый пони обильно проблевался радугой, – на стороне Уэнсдей зловещий художник скупо стёр все яркие краски. Солнце скрылось за тучами, и небо пролилось траурным дождём. Уэнсдей сползает по линии пересечения двух не гармонирующих сторон комнаты и опускает голову на подтянутые к груди колени. Снаружи гремит гром, в больше-не-их с Энид комнате звенит тишина.