Dover beach

Гарри повернулся в постели, чтобы выключить громкий, настойчивый будильник. Он звонил не очень долго, но даже несколько секунд казались бесконечностью, когда этот шум нарушал прекрасную, чудесную тишину, устроившую его. Он снова лег и уставился в потолок. Он взял за правило ставить будильник на 5:50 каждое утро, чтобы у него было 10 минут, чтобы поваляться в постели, не торопясь вставать. Он очень любил французов. Несколько лет назад он присоединился к урокам французского. Одним из первых глаголов, которые они выучили, был «se réveiller», означавший «проснуться». Однако было и другое слово для того, чтобы встать с постели, «се рычаг». Один из его наиболее любопытных одноклассников спросил, почему у французов два разных слова для обозначения одного, по существу, продолжительного действия. Его учительница улыбнулась и просто сказала, что вообще понятия не имеет. Возможно, это было особенностью культуры, сказала она, когда им нравилось немного поваляться в постели, прежде чем встать. Гарри загорелся этой идеей. Что за мир, где можно не торопиться с вещами. И это было чем-то нормальным, что делало подавляющее большинство людей. Он не мог перестать думать об этой идее, и с тех пор решил, что сделает это и сам. Сначала это казалось немного странным. Неудобный. Как будто это было что-то не так, что-то, чего он не должен был делать. Тем не менее, он решил посвятить себя этой идее и придерживаться ее некоторое время. Это было одно из лучших решений, которые он когда-либо принимал. Поднявшись с постели, он направился прямо в душ и быстро скинул с себя одежду. Он тоже не торопился с этим и проводил около 20 минут в душе каждый день. Все это было не о нем. Это было о них. Вроде почти все было. Вставать рано утром ему было нетрудно, потому что в детстве, в детстве, ему приходилось просыпаться раньше остальных домочадцев. Ну, пробуждение было приукрашиванием. Спать в шкафу было не всегда удобно, поэтому ему удавалось спать лишь несколько ночей в неделю. Теперь он не торопился просыпаться и принимать душ, потому что в детстве, в детстве, ему приходилось в страхе бежать на кухню, чтобы проверить время, в тот момент, когда он видел, как первые лучи солнца падали на пол сквозь дно дверцы шкафа. Конечно, ему никогда не давали часов, поэтому он никогда не знал, который сейчас час. И все же они всегда ожидали, что он будет вовремя. У Дурсли было отличное чувство юмора. Увидев время, он на цыпочках прокрался в ванную и принял душ менее чем за минуту. Если он затянется, кто-нибудь услышит шум работающего душа и проснется. Очевидно, тревожить чей-то сон означало не есть до конца дня и не принимать душ до конца недели, что сопровождалось постоянными оскорблениями со стороны Дадли по поводу того, как от него так сильно пахнет. Он упомянул отличное чувство юмора Дурслей? Гарри вздохнул, выключил душ и вышел из него. Все в прошлом. Он прошел в секцию своей комнаты, где хранил свою одежду. У нормальных людей был бы шкаф, но нормальные люди не провели в нем большую часть своего детства, поэтому они не имели права осуждать его за то, что у него его нет. Он просто заколдовал это место, чтобы туда не попадала пыль, так что в любом случае все было по-прежнему. Он выбрал рубашку лососевого цвета. Достаточно цвета, чтобы даже гетеросексуальные мужчины чувствовали себя комфортно. Неа. Сегодня чувствуется больше. Яркий. Он положил его обратно и выбрал простую бледно-лиловую футболку и пару черных джинсов. Вместе с ним он решил надеть свою любимую (единственную) пару черных кроссовок Converse. Он решил назвать свой образ: «Первокурсник колледжа, который только что понял, что профессор английского выглядит слишком сексуально, и только для него». Он ухмыльнулся. Эти его причудливые ритуалы, вероятно, были одной из его любимых вещей в себе. Ему потребовались годы, почти десятилетие, чтобы хоть немного полюбить себя. Иногда казалось, что он участвует в гонке, и ему потребовалось так много времени, чтобы добраться туда, где все уже были. Все еще. Он добрался сюда. Это было приятно. Он подошел к холодильнику и достал немного хлеба, немного масла, немного джема и немного апельсинового сока. Он уравновесил все это с небольшим усилием и закрыл дверцу холодильника пяткой правой ноги. Он поставил все ингредиенты на кухонный остров. Одно за другим он расставил все по своим местам. Он намазал тост маслом и положил его в тостер, выставленный ровно на 2 минуты. Поставил варенье на стол, крышка открыта, нож вставлен. Достал стаканчик, хорошенький. Сбоку на нем были узоры из цветов и листьев, оранжевых, как его сок. Его бесконечно развлекало то, что маленькие вещи все еще были видны, когда он наливал сок. Как будто они боролись за то, чтобы их увидели. Он улыбнулся. Он вернулся на кухню и положил тост на тарелку, а затем поставил его на стол. Ему нравилось, где он накрыл свой стол. Это было прямо напротив окна, выходящего на лужайки за его домом. Он поставил несколько цветочных горшков на подоконник, и в это время года маргаритки (les marguerites) цвели вовсю. Пока он сидел за столом, его кошки Гром и Молния, которые, должно быть, проснулись от шума на кухне, обвились вокруг его лодыжек. Они вскочили на стол и смотрели, как Гарри спокойно ест. Как только Гарри закончил есть, он немного посидел и погладил Громовержца, в то время как Молния смотрела на маргаритки, как будто планировала государственный переворот против них. Гарри улыбнулся про себя при этой мысли. Домашний кот днем, революционер ночью. Он не мог перестать улыбаться. Что за жизнь. Какую мучительную, напряженную жизнь он прожил, когда даже использование ножа на завтрак без мыслей о самоубийстве заняло целую вечность. И тем не менее, он был здесь сегодня. Спит на огромной кровати, чтобы компенсировать отсутствие таковой в его жалком оправдании детства. Живет один. Независимый. Финансово независимый, что более важно. Квир, без проблем. Иметь домашних животных, о которых он мечтал все свое детство. Жизнь не может быть лучше.