Прощайте, абрикосовые косточки

      Дорога до дома Зеле поросла абрикосами и сиренью. Май. Утро.       Лёгкий ветер.       Лёжа на старом, растрескавшемся от времени асфальте, расползается молодая поросль вьюна. По левую сторону тропы — местами заржавелый жестяной забор, по правую — неухоженные, наполовину отцветшие кусты сирени.       Из-за забора выглядывают косматые абрикосовые деревья.       Дорога до дома Зеле сплошь засыпана старыми абрикосовыми косточками. Они переживают зиму за зимой; абрикосовая мякоть оставляет их в осень, сгнивает, и косточки остаются скромными скелетиками былого изобилия. Они хрустят под каблуками.       «И насколько ты, — Зеле толкает локтем сиреневую ветку; ее кеды шуршат по косточкам, — собираешься в столицу?» — ветер целует Зеле в лоб.       «Четыре, — Броня стряхивает с плеча какую-то былинку, поджимает губы и встряхивает уложенными волосами. — Четыре года».       «Ясно», — Воллерей подпинывает кедами случайный камень.       Вопрос был глупый, но идти в тишине — тоже глупость; это их, так-то, последняя встреча перед тем, как Рэнд уедет продолжать учебу, но разговоры не клеятся — а раньше, в приюте, могли говорить часами. Под абрикосовыми деревьями пахнет утренней свежестью и, совсем немного, городской новизной — это запах Брони; запах ее дорогих духов, чистой, выглаженной одежды, качественного шампуня и спрея для укладки с мятной отдушкой. Броня пахнет центром, быстрыми машинами; Броня выделяется в этой пригородной зелени своей преступной белизной и официальностью, каблуками и кристально чистой блузкой, сумкой с ноутбуком и крупными кудрями светлых волос — Полярная Звезда, не иначе.       А с ней рядом Зеле — Зеле-с-красной-повязкой, Зеле-с-кое-как-прибранными-волосами, Зеле-свободная-птичка; темные кеды, закинутый на плечо ранец с парой-тройкой звякающих значков и вместо всяких духов — домашние запахи и простецкий аромат обломанных веток сирени. Они выглядывают из ранца знаменем непонятной, нетипичной красоты.       Абрикосовые косточки поскрипывают.       Зеле отодвигает рукой березовые пакли, пропуская Броню вперёд, словно дворецкий; поддевает вот так вот — потому что не поддеть, не обращать внимания на контраст невозможно. Потому что Броня — городская душа, а Зеле живёт в пригороде и удивляется с того, что такая аристократичная красота ещё не растаяла от учебы в обычной школе.       Сирень цветет.       Пятна солнечного света заставляют роскошные кудри Рэнд почти светиться; сверкающей (и — малость — прозрачной) кажется белоснежная блузка, а на юбке-карандаше повис сухой лист. Зеле отводит от него взгляд, подавляя желание коснуться и убрать такую мелкую деталь от безупречного — почти королевского, — образа.       В списке контактов на своем кнопочном телефоне Зеле записала Броню «Принцессой».       «Ты не останешься на чай? Олег будет рад, — Воллерей пинает абрикосовые косточки кедами. — А ещё он наверняка не удивится, что ты на юриспруденцию».       «Матушка просила быть поскорее, — в голосе Рэнд только глухой не услышит сожаления; Зеле пытается не закатить глаза и не передразнить — Коколия оставляет у Воллерей сомнительные впечатления, даже если значится матерью близкой подружки-принцессы. — Она хочет быть уверена, что мы готовы лететь».       «Я бы удивилась обратному, — Зеле фыркает. По пути она успевает отломить ещё одну сиреневую ветку, чем вызывает краткое, молчаливое неодобрение. — Что? Если сирень ломать, она даже лучше становится».       И дом у Зеле, спрятанный в конце переулка, тоже погряз в зелени — из-за железных, немного покривившихся от времени ворот видны насыщенные шевелюры вишен, а из-под калитки уже выпустили свои изумрудные ладоши ландыши; уютная рыжая крыша выглядывает из буйства природы — трудно не вспомнить, как замечательно было смотреть на мир через окно пыльного чердака.       Впервые оказавшись там, Броня порвала совершенно новые капроновые колготки.       Это было в седьмом классе?..       «Тогда пришли свой новый адрес, как доедешь, — Воллерей останавливается у двери, как-то неуверенно топчется, но ещё не открывает, не давит на ручку. — Ну, я же должна знать, куда слать письма. А мой адрес можешь… Списать с дома, если не помнишь».       «…Не дешевле ли будет связаться через электронную почту?» — Броня держится за ремень сумки с ноутбуком так, словно ей просто больше некуда деть руки.       «Ну да, точно, бегу устанавливать на свой телефон!» — а он у Зеле, как известно, кнопочный. Кто над этим смеялся в школе, ещё с младших классов получал кулаком в нос.       Но Броне можно смеяться. Она не со зла — ей неловко было забыть о такой детали; торопливо доставая свой смартфон, она пытается сделать снимок — Воллерей возмущённо не успевает уйти с обозрения камеры, поэтому вместе с номером дома на картинке ее комично застывшее лицо.       За ее спиной — размытое пятно знамени сирени.       Они обнимаются.       На прощание.       «А ты на каникулы не приедешь, так понимаю?» — у Воллерей хватка в объятиях крепкая, душевная; Воллерей вдыхает чужую городскую ауру, аромат духов, дышит мятной отдушкой.       «Матушка уже договорилась, что меня возьмут на подработку, — Броня позволяет себе ненадолго прикрыть глаза, проникаясь ощущением близости, — к тому же, я собираюсь сдавать на права, и…»       «Ага, через четыре года ждать тебя со своей машиной, дипломом супер-юристки и последствиями такого классного воспитания», — Зеле опять ворчит.       Рэнд осуждающе постукивает ее ладонью по плечу: «Матушка заботится, как может! Между прочим, на следующую нашу встречу я могу рассчитывать поглядеть на твой диплом… Архитектора?»       «Археолога», — поправляет Воллерей, прежде чем на секунду-две сжать руки покрепче, и только после отпустить теперь слегка помятую Броню на свободу.       Несколько секунд они держатся за руки.       Украдкой рассматривают лица друг друга. Взгляды встречаются, взгляды неловко отводятся по сторонам.       «Ладно, иди, — Зеле первая разрывает их касание, берясь одной рукой за лямку ранца, другой — за ручку двери, ведущей во двор. — И напиши. Обязательно напиши!»       «Напишу», — вторит Рэнд; улыбка — уголками губ — кажется на порядок нежнее прочих, но видно ее недолго: Броня отворачивается, и ее образ, освещенный утренним солнцем, вызывает чувство страшной ностальгии.       Скрипнула дверная ручка, прошумели листья ландышей, и все позади смолко; ещё несколько светлых секунд Броня подавляла желание обернуться — но не удержалась; дом Воллерей смотрел на свою городскую гостью своей свежей зеленью и простыми воротами.       Вновь шумят, шуршат, поскрипывают абрикосовые косточки под каблуками; ненадолго ноги наступают в заросли травы — иначе до сиреневого куста не достать. Хрустит тяжёлая ветвь, встряхивается ароматное соцветие, и, обломившись, ныряет в сумку с ноутбуком — Броня, торопливо отшагивая обратно, на потрескавшийся асфальт тропинки, чувствует, как это маленькое не-злодеяние вызывает шальную улыбку.       Если сирень ломать, она становится краше.       Может быть, через четыре года этот куст будет совсем большим?