Правящая

Над ведающим стоит правящий. Ведающий без правящего – существо, ни на что не способное. Немощное. Жалкое. Растоптать, лишь бы не видеть ведающего, пытающего посягнуть на титул управленца. Шепот уподобляется эху в девичьей голове, бьется о стенки черепа с глухим отзвуком, привлекая внимание туповатой болью: «услышь меня, Басу». Он настойчив, он требователен – голос желает быть понятым, желает, чтобы его приказы исполнялись сиюминутно, он подражает наследнице великого рода, так ведь она проймет быстрее? Макушка неровно дергается в сторону, не подавая никакого отчета в мозг, что это действие осмысленно – оно сделано в целях ослабить давление разума, оно нелогично. Амала впадает в божественное безумие. Она впадает безвозвратно, шепот разделяется на два, потом на четыре, дальше – на шестнадцать. Первые два, голос собственного разума и Махадеви Кали, спорят активно, спорят до тошноты, раскалывают, раскалывают то, что уже расколото десятки раз. Англия? Индия? Везде чужая, везде своя. Кажется, это был голос вовсе не Кали – это ее собственный, стремящийся под-ра-жать сильному; сильный всегда прав. Еще два голоса прибавляются: брат и махарадж. Они вторят надоедливым пестрым попугаям первым двум голосам. Мужчины! Ладонь припадает ко лбу, оставляет на нем багровый след из крови тех, кто посмел пойти против нее, Басу, и ее семьи. Она собственноручно убила тех, кто прямо покушался на жизни ее близких. Женщина! В шепоте Богини отныне слышится улыбка, улыбка неискренняя и злорадная. Далее голоса звучат людей куда менее приближенных: Лима, Киллиан, Габриэль… куда эти идиоты лезут? Она разлагается изнутри. Ей это приносит удовольствие. Остатки божественной ненависти гласят: «прекрати немедленно!», а ладонь в свою очередь наносит нелепый удар в лоб, словно он приведет ее в чувство. Глаза вновь открыты, устремлены непосредственно на Богиню. Она видит четче. Видит с-в-о-ю Богиню, сидящую в неествественной животной позе, взирающую на девушку свысока; видит каждый аккуратный вырез на переливающихся золотых украшениях, наподобие тех, какие делают самые искусные мастера Калькутты; видит и черепа: черепа все разные, принадлежат и мужчинам, и женщинам. Жизнь-смерть. Видит Амала и красные превосходные очи, в которых не виднеется радужка – целиком заполнил Богиню гнев по отношению к своим детям. Это ее Богиня. Именно ей род Басу готов поклоняться все поколения. Женщина! Забери свое по праву. Это обязанность. Это приказ Божества. Такой же ядовито красный взгляд смеет сменить объект наблюдения, Темную Мать, и смещается, смещается, смещается с тягучим скрипом, с каким обычно катаются заржавевшие колеса. Он натыкается на трупы: своих, чужих, чужих – неважно. Все излишне медленно! Ее не беспокоят ничтожные жизни, не беспокоят даже те жизни, которые могут привнести нечто полезное в мир. Полезные переродятся. Бесполезные станут отходом. Нога делает шаг вперед, вступая в подсохшую жижу почти черного цвета. Взгляд идет в разы медленнее ног, будто бы продлевая момент, когда все станет кристально ясно; он, притупившись, впивается в каждое лицо, повернутое к Амале, позволяя памяти губкой впитать каждого погибшего. Эта память ни к чему! Тем не менее, она смотрит. Смотрит, лишь бы не пересекаться с ним. С ним. Пульсация становится отвратнее мигрени. С ним. С ним. С ним! Чужой триумф ощущается иглами под кожу – сплошная пытка. А ведь она еще даже не посмотрела на него. Не взглянула. Не обласкала привычно одними лишь глазами, говорящим даже чересчур много. Скажут ли они ему что-либо сейчас? Должны. Наконец, трупы сменяются любимым. Любимым лицом, любимым мужчиной, любимым махараджем. Амрит. Идеальная совместимость идеальных характеров – таков будущий брак двух наследников именитого рода. Амала любит его. Любит так, как никто не любит в своей жизни: до потери пульса, до потери своего сознания в его прекрасных, пронырливых зеленых глазах. Она готова раствориться в нем, показать ему ту часть себя, какую не видел никто – доверие, заслужить которое удалось единственно ему. Единственный. Неповторимый. Истинный. Лю-би-мый. Конечно, он сразу поймал взгляд своей махарани. Всегда воюющие, они воюют и сейчас: есть любители сравнивать их союз со львицей и львом, но они забывают, кто в этой паре истинная глава – лев, всегда лев. Их следовало бы сравнить с богомолами, их природа куда более присуща родам Дубеев и Басу: головы Дубеев оказывается во рту у голодных Басу. Амрит подмечает изменения в Амале моментально, цепляет все тончайшие намеки в один большой факт, не знаменующий ему счастья. Связь их слишком тесна, чтобы не осознать тех намерений, кишащих в голове возлюбленной. Лишь только ее все еще нежный взгляд дает ложную надежду на благополучный исход для них двоих. Махарани подходит ближе. — У них уже все выходило из-под контроля… — хрип себе под нос едва различим, Амрит же все равно возлюбленную слышит, обращается к ней с оттенком жалости. Омерзительно. — Амала? — не понимает. Глупец. — Дай мне Калидасу, — требовательность, сквозящая в интонации, вынуждает Дубея насмешливо нахмурить брови. Как он смеет смеяться над ней? — Зачем? — Амала может поклясться: она видела усмешку в мужских глазах. — Дай. Мне. Калидасу, — ныне – спокойствие, сулящее большее, чем привычная ей требовательность. Как Амрит неуверен, когда дает ей ритуальный кинжал! На мгновение брови девушки даже дергаются, в нежном порыве встать домиком: к ней пришло сожаление. Сожаление о ближайшем будущем. Сожаление о вынужденной мере. Она его любит. Любит! Они поднимаются к алтарю, намеренные сделать заявление о их победе. Черт возьми. Амрит восторжен, его восторг просачивается в живой мимике, в живой жестикуляции, четко демонстрируя каждому: вот, глядите, это глава дюжины! Он всех нас спас от перерождения! Он победил! И он стоит в центре. Он всегда будет стоять в центре чего бы то ни было: собрания, страны, семьи. Кто он такой? Дубеи недостойны того влияния, которое у них есть сейчас, и уж тем более недостойны того влияния, какое у них будет после пробуждения Кали. Под ногтями скопилась грязь, эти же ногти впиваются в ладони с силой, неприсущей девушке. Злость. Он чувствует ее злость? Должен. Ведающий не должен стоять в центре. Место ведающего позади правящего. Правящий правит, правящий является центром, центром, которому поклоняются. Роль Дубеев – быть ведающими. Их судьбе не отведено иной роли: они всегда были ведающими, с самого начала и зарождения Мира. Дубеи знают – Басу управляют. Амала стоит позади Амрита, так наивно доверившего ей тыл. Его густые темно-русые волосы приковывают последний нежный взгляд к себе, пробуждают закопанное глубоко внутри желание зарыться рукой, потрепать уже родного льва, готового на все ради своей львицы. Жаль только, что они гребанные насекомые. Секунда. Женская рука грубо хватает за корни густых темно-русых волос. Секунда. Калидасу нажимает на мужское горло с силой. Секунда. Мужчина захлебывается в собственной крови. Секунда. Женщина произносит свои слова: — Прости, махарадж, но золотое время Дубеев ушло, — шепот на ухо страстен, подобно шепоту в красных шелках на роскошной постели. Ничто не возбуждает обезумевшую так, как кровь любимого мужчины, стекающая по его горлу и ее наполовину оголенному телу, — как вы истребили нас, так и я истреблю вас. Наслаждение плещется в ее голосе, ей теперь нет нужды скрывать: нет мужчины, перед которым ей было бы чего стыдиться. С этой секунды больше такого не будет. — Я так тебя люблю, что делаю это самолично, — любовь – подавление. Правящий убьет неправильного ведающего, — а не поручаю это кому-то другому. Амрит глядит преданно, побитой псиной явно хочет лечь в ноги, да только жуткая боль и крепкий хват мешает. Теперь хрипит он от отчаяния и физической невозможности говорить. Позади Амалы виднеется Темная Мать. Темная Мать следит за своим самым умным ребенком. — Мах… ар… ни… ты сильно… ошибл… сь, — его чувства уходят так же, как утекает его жизнь: стремительно, но не безвозвратно, — я… тебя лю… бил. — А я до сих пор тебя люблю. Встретимся в другой жизни, — триумф в руках императрицы, истинным удовольствием обернулось свержение ведающего. Амала любит. Именно поэтому она всадила нож еще глубже.