Ведьмин сад

И ведьма рассмеялася своим беззубым ртом: «На море жить нельзя тебе, а здесь твой верный дом» И ведьма рассмеялася, как дьявол, егозя: «Вода морская — горькая, и пить её — нельзя» К. Бальмонт. «Ведьма»

      Аделинде шестнадцать.              За окном — тревожные туманные сумерки, в доме — темнота и лишь оплывший огарок свечи оставляет на старых прокоптившихся от дыма стенах неровные всполохи. Ее мать сидит на коленях, рядом разбросанная одежда, и она комками заталкивает ее в маленький кожаный саквояж. Лицо — застывшая маска жестокости и злости, худые руки не дрожат, когда она застегивает молнию и со всей силы кидает сумку в Аделинду.              — Пошла вон.              В горле стоит ком, губы дрожат, слезы застилают взгляд — и ей почти не удается разобрать сидящую на полу сгорбленную фигуру. Аделинда в молитве протягивает к ней руки — как в детстве, когда просила подуть на сбитые в кровь коленки или приласкать во время страшной грозы.              — Мама, мамочка…              Мать глухо, жестко смеется и начинает качаться из стороны в сторону. Как маятник в дедушкиных часах из Фонтейна.              — Пошла вон. И я тебе не мать. Не припомню, чтобы рожала такую потаскуху.              Слова — ожидаемые, но все равно наотмашь бьют по лицу. Аделинда всхлипывает, уже не таясь, подбирает саквояж и на подгибающихся ногах выбегает за дверь — теперь уже чужого — дома. По мокрой от росы траве она бежит так долго, как может, не разбирая дороги, не давая себе поблажек. На полпути теряет свои ботинки и валится в высокую жесткую осоку, вся исцарапанная и замерзшая. Она зажимает губы рукой, но все равно сквозь них прорываются воющие всхлипы, быстро переходящие в безутешные рыдания.              Тело, в котором должна была родиться новая жизнь; тело, которое недавно целовали, собирая с него серебро и мед лунного света, обещая, что никогда его не покинут, изломанной куклой лежит на сырой и холодной земле. По небу бьет искристым кнутом белая молния, почти вслед за ней раздается сильный громовой раскат — и начинается ливень. Вода бурными потоками течет по холмам, ручьи сливаются в реку и бегут куда-то вниз по сельским дорогам, вбирая в себя мелкие камни и песок.              Знакомый до последней кочки край вдруг кажется Аделинде совсем чужим. Дождь скрывает, смывает все родное и любимое, тучи накрывают лес и поляну чернильной тьмой, ветер ревет и срывает с деревьев бедные листья, ломает молодые ветви. Аделинда прячется от ярости бури под хлипким старым навесом, что остался здесь от проходивших когда-то торговцев. Капли стрекочут по плотной ткани, доски трещат и скрипят под напором урагана, но это безыскусное укрытие все равно несёт в себе спасение. Но… нужно ли оно ей?              В душе Аделинды ревет такая же разрывающая внутренности буря — боль, горе, раскаленное одиночество и тоска о том, что могло быть — режут ее на части. Она обнимает себя за колени, стараясь стать ещё меньше и не упустить тех крох тепла, что ещё остались.              Шум дождя заслоняет собой все — ее крик, ее мысли, ее саму. Обессиленная, она засыпает, склонив голову на поджатые ноги. Как было бы хорошо, если бы она заснула навсегда. Не было бы ни боли, ни страха. Ей не пришлось бы жить с вечным осознанием греха, что она сотворила. Но дождь прекращается, тучи уходят на север и небо расчерчивается робкими первыми всполохами подступающей зари.              Мир накрывает белая дымка тумана и тишина, в которой не слышны даже крики птиц. Именно поэтому легкий стук копыт по мокрой земле и лошадиное ржание врываются в горький сон Аделинды словно нож в податливую плоть. Лошадь замирает перед навесом, где она прячется и нетерпеливо всхрапывает.              Аделинда открывает отёкшие от долгого плача глаза и устало приподнимает голову.              Ах.              Перед ней стоит прекрасный вороной конь с лоснящейся чёрной гривой, в которую вплетены несколько острых фиолетовых колокольчиков. Он смотрит на неё умными глазами цвета бирюзы в обрамлении жестких ресниц и склоняет голову к молодому клеверу около ее босых ног.              — Ты потерялась, дитя?              Волосы темнее смолы, кожа чище нетронутого снега, алые губы багрянее самых спелых вишен, что лопаются в пальцах, когда пытаешься их сорвать с ветки, и глаза — похожие на пролитую кровь, озаренную огнём свечей.              Она пушинкой выскальзывает из седла, сразу же опускаясь на колени — подол платья куполом ложится на землю — и тонкими длинными пальцами с заостренными ногтями берет Аделинду за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза.              Об этом предупреждали высохшие от ветра и старости бабки у неё в деревне, об этом она читала и сама в потрепанных книгах со стершимися от времени корешками. От такого нужно бежать, что есть мочи, не откликаться на зов, не оглядываться за спину.              Перед Аделиндой сидит ведьма.              О которой рассказывали в страшных сказках, о которой пели тревожные грустные песни, о которой старались не упоминать в ночи, боясь накликать беду на свой дом.              Говорили, ведьмы уносят на метле зазевавшихся юных дев и танцуют с ними при свете полной луны, выпивая их души и силы досуха. Говорили, они живут вечно и ночами их путь освещают светляки, бедные души заблудших детей, что не успели вовремя вернуться домой. Говорили, они продали свое сердце адским отродьям из бездны, чтобы навеки быть молодыми и прекрасными.              Люди много чего говорили и, скорее всего, они не ошибались. Чаровница перед Аделиндой растягивает алые губы в улыбке-оскале, не достающей до глаз, чуть обнажая белые острые клычки.              — Кто же выпустил такую малышку в бурю? — мягко говорит она, проводя холодными пальцами по щеке, но кожа под ними горит, словно от глубоких царапин, — Или дитя сама сбежала из дому в ночь солнцеворота?              — Нет, я не…              — Не ври мне. Говори только правду. Поверь, так будет куда легче, — она смотрит на Аделинду своими колдовскими глазами, от взгляда которых не спрячешься, даже если заслониться рукой, — Тебе есть куда пойти?              Жар огня шершавым языком лижет ее обезображенную от горя и потери душу, а холод касаний заставляет тело плавиться как растопленный металл в кузнечном горне. Аделинда сглатывает.              —…Некуда.              Ведьма растягивает губы шире, это все ещё не улыбка, а незаживающая рана на бледном лице. Она резво встаёт, оправляя платье, и хватает Аделинду за локоть, рывком поднимая ее на ноги, притягивая ближе. Запах ее кожи — дикие розы и мокрая земля — заставляют пошатнуться.              — Ты умеешь держаться в седле?              Аделинда мотает головой. Ведьма усмехается, подхватывает ее на руки, словно она ничего не весит, и сажает на лошадь. Быстро запрыгивает следом, чуть приобнимая и берясь за вожжи. Нужно закричать и позвать на помощь, но вокруг — лишь предрассветная тишь. Ведьма будто читает ее мысли.              — Не бойся меня. Я не собираюсь делать тебе больно. Ты и так уже настрадалась вволю, доверила своё сердце тем, кто растоптал его грязными ногами, так почему же ещё страшишься?              — Потому… — потому что я, оказывается, все ещё очень хочу жить. У меня отняли все, даже то, что ещё не обрело своей жизни, но я не могу отказаться от себя. Как бы больно мне не было.              Она не может больше ничего говорить, она вновь плачет: о своём доме и старших братьях, о матери, о человеке, что лунной ночью целовал ее в изгиб колена, о своём ребёнке, которого даже не успела начать ждать и любить.              — Правильно, девочка, выплачь свою боль. Слезы — это звёзды нашей души, и иногда их нужно выпустить из своих рук, пока они не изрезали тебе сердце.              Голос ведьмы мягче патоки. Они медленно едут по размытой от ливня дороге, все дальше и дальше. Пересекают мелкую бурную речку, минуют несколько ущелий и высоких холмов. Небо светлеет, окрашивается в нежно-розовый цвет зари. По бокам начинают встречаться маленькие каменные дома с черепичными крышами и грядками, где наливаются спелостью помидоры, рыжие бутылочные тыквы и кустики земляники. Просыпаются первые птицы, ласточки и чайки прорезают крыльями чистый небосклон.              — Уже скоро будем на месте, — говорит ведьма.              — Куда… куда вы меня везёте?              — Не поздновато ли ты спрашиваешь об этом, малышка? Но не бойся, ничего страшного тебя не ждёт, если ты умеешь стряпать и готова не задавать лишних вопросов. Я рассмотрела твои руки — у тебя пальцы швеи, не так ли? Одежда на тебе — скроена и сшита тобою. С таким талантом не пропадёшь.              Аделинда хочет ответить, что они с материю были белошвейками, она училась этому с ранних лет, ткань пела под ее пальцами золотым руном. Но не успевает — конь резко берет вправо, сходя с дороги. Рысью он скачет по траве, перепрыгивая запруженные ямы и овражки, минуя колючие кустики с ягодами.       — Эв, не пугай бедную девочку, — мягко журит его ведьма, — Видишь, как он хочет перед тобой покрасоваться!              Наконец-то под копытами вновь возникает проселочная дорога с изгородями и уже не горящими фонарями.              — А теперь закрой глаза. И не открывай, пока я не разрешу. И, пока еще есть время, дитя, скажи мне свое имя.              Аделинда подчиняется, сама не зная почему. Лишившись зрения, все остальные органы чувств стараются компенсировать потерю. Она слышит легкий плеск воды о камни, шум далекого ветра, а в нос пробирается сладкий, тонкий, незнакомый аромат. Он накрывает ее со всех сторон, словно она оказалась в парфюмерной лавке.              — Меня зовут Аделинда, — говорит она, вспомнив о последних словах.              — Вот так. Благородная и нежная, да? Тебе подходит, — ведьма хмыкает, — Можешь открывать глаза. Мы приехали.              Вокруг, куда ни посмотри, расстилаются поля виноградников. Вдали виднеются темные пики хребта, с другой стороны — озаряет своим сиянием мыс статуя их архонта. Прямо перед ней, на легком подножии стоит красивый и большой дом: с башенками и балконом. Раньше она видела такие только на картинках из книжек. Конь — Эв — останавливается у начала холма, нетерпеливо перебирает ногами.              — Посмотри-ка! Хороший знак: я нашла тебя — и сразу же зацвел виноград. Мой муж будет в восторге. Может быть, даже назовет в твою честь вино.              — Ваш муж?..              — Хозяин этого места, — ведьма — ведьма ли? — легко спрыгивает на землю и подает ей руку. — И твой будущий работодатель, ну, я на это надеюсь. Мне как раз не помешала бы личная прислуга…              Аделинда неловко спускается с лошади, чуть не путаясь в стременах. Взглядом цепляется за указатель, глубоко вбитый в землю.              Винокурня «Рассвет»              И растерянно смотрит на стоящую рядом девушку. Ее огненные колдовские глаза опять берут сердце и разум в плен. Она протягивает Аделинде руку.              — Мерида Рагнвиндр. Будешь моей служанкой, Аделинда?              Солнце наконец-то встает. Оранжево-красные лучи заставляют полыхать чернильные волосы с легкими завитками у висков, они освещают поля, золотят озерную гладь и ножом вспарывают лежащий в низинах туман.              Аделинда не пожимает протянутую руку. Вместо этого она делает неумелый книксен и замирает в полупоклоне.              — Да, моя госпожа.