Nomen Tuum

Что сломать можно каждого, Шото знает не понаслышке. Для кого-то это лишь громко-кричащая фраза, которую многие, преисполненные собственной важностью и иллюзией стойкости, брыжа слюной, желают переспорить. А для него тривиальный подход, должностная инструкция, по которой он в том числе обязан носить черную или красную рубашку. Не так видна кровь, простые издержки профессии, на что Шото уже давно не обращает внимания, и если его когда-то давно совсем немного коробили и сжимали в тисках обычного человеческого сочувствия громкие крики и изуродованные физиономии, то сейчас он скучающе и почти автоматически исполняет свои обязанности, словно рабочий на фабрике, давно привыкший к творящейся какофонии. Это все такой же конвейер, только вместо груза у него упертые ублюдки, которые слишком много знают, но набитые убогим и слишком быстро рассыпающимся протестом, не хотят говорить. По-настоящему упертых слишком мало, и это бесит, все больше затягивая в удушающую рутину и тяжёлое однообразие, имя которому чертов устав. Для большинства достаточно обычных плоскогубцев, которыми он овладел в совершенстве, извращаясь в неустанно бодрствующей фантазии. Пару сломанных пальцев, вырванных зубок, и остаётся лишь записывать данные, вытираясь всегда хранящимся в кармане платком, ведь напоследок они, словно утешаясь, харкают кровянистой слюной, метко попадая в лицо. Не очень приятно, но Шото позволяет им, даже не отвечая, тогда, как Даби может и убить, если хоть капля попадет на маску или рубашку, ведь в конечном итоге, все они превращаются в бесполезно-лишний жрущий рот. Есть те, с кем приходится попотеть, крепкие, зачастую большие идеалисты, верящие в свою безусловную победу или наивные глупцы, ещё не принявшие тот факт, что никто за ними не придет. Такие терпят и сломанные пальцы, и вырванные зубы, и тогда начинается самое интересное. Ломая и пронзая тело, Шото приближается к человеческому духу, самому завораживающему, что есть в пределах мясного костюма, переполненного дерьмом и шлаком. Он упивается сопротивляющейся воли, что отказывается принять благодатное смирение и покорство. И как только внутри разрезанных вдоль и поперек (что бывает нечасто), телесах вдруг каменеет отчаяние, а глаза становятся стеклянными и безучастными, тогда разыгравшийся Шото почти злится. Хватает листок и ручку, монотонным голосом задавая вопросы, получает ответы, мгновенно вылетающие из окровавленных ртов. Тяжёлая железобетонная дверь приоткрывается с противным скрипом, и заглянувший Даби строго осматривает его. — Опять без маски, — сурово отчитывает Тойя, на что Шото безразлично пожимает плечами. По уставу экзекуторам нужно скрывать лицо. Но Тодороки считает это достаточно глупым и трусливым жестом, за что часто получает не очень приятные нагоняи. Даже если кто-то из его подопытных когда-нибудь сбежит или вдруг восторжествует победа противников националистического режима, у всех есть законное право найти и убить его, какого Шото не хочет лишать несчастных. — Ну, что ж. — Тойя вздыхает и качает головой, подавляя внутри желание поставить на место раздражающего сынка генерала. — Я приведу тебе изюминку, так что готовься. — Он скрывается за толстой дверью, которая поглощает всю ту брань, что насобиралась во рту у Даби за столь непродолжительный монолог с выродком Старателя. Шото ухмыляется чувствуя, как начинают подрагивать от предвкушения пальцы на руках. Кто-то из Высшей лиги Сопротивления вот-вот окажется у него на стуле, беспомощно привязанный и униженный одним лишь фактом своей поимки. Для него можно оставить затраханные плоскогубцы, идиотскую дрель с большим вертелом, наскучившие толстые иглы, и допотопную плачущую деву. Это закалённые и слишком крепкие люди, которых сызмальства приучают к боли, Шото знал это по собственному опыту. Благодаря страстной мечте отца, его тело покрыто ни одной сотней шрамов, и даже тот, что на лице, огромный ожог, сделавший его почти слепым на один глаз, не самый большой, что зияет на синеющем от вен, кожаном полотне. Но вопреки грёзам Старателя сделать из сына приемника, что продвинется дальше него, система, которой подчиняется даже такая надутая фигура, нашла призвание Шото в другом. Тодороки ходит взад- вперёд, наэлектризованный от напряжения, в возбуждении множество раз оглядывает большой металлический стол, на котором в безупречном порядке разложены инструменты. Он чуть ли не бросается на скрип отворяющейся двери, в которую Даби вводит гремящего от цепей пленного, половину лица которого туго затягивает маска. Единственное, что бросается в глаза, это торчащие белые волосы и алые бусинки, гордо поглядывающие не с подавляемым страхом, который Шото чует, как ищейка, а с искрящимся вызовом и вопиющим самодовольством. Даби сам фиксирует пленника на стуле, и каждым жестом, словно показывает свое пренебрежение к Тодороки. Он стягивает маску с молочного лица, и кончики губ Шото тянутся в ответ на беззубый оскал блондина. Закончив с ремнями, Даби достает из-за пазухи черную папку и протягивает ее Тодороки. — Держи, Отмороженный. — хмыкает Даби, и Шото видит радость на его лице от возможности отыграться за собственное незадачливое положение с помощью вполне законных и обозначенных уставом кличек при заключённых. Но Тодороки плевать, всё его внимание приковано к смеющемуся невольнику, который будто не чувствует себя таковым. — Тебе дали два дня, — роняет Даби и оставляет их наедине в почти интимной комнате, не выпускающей ни звука за свои границы. — Отмороженный,— тянет пленник, пока Шото с нескрываемым любопытством проглядывает информацию из черной папки. Кацуки Бакуго. Капитан, бывший шнырь- шпион, один раз вырвавшийся из их "опеки" после своего разоблачения. Действительно, изюминка, Шото чуть ли не присвистывает. — Нравится? — спрашивает Бакуго, присматривая за ним. Шото откидывает папку на небольшой деревянный стол, и сталкивается с упрямством, бьющимся о хрусталь гранатовых глаз напротив. — Можно сказать, что я впечатлён. — не скрывает Шото, подходя ближе к нему. —Если такой, как ты попался, значит, Сопротивлению недолго ещё осталось трепать наши нервы. Ты даже язык не откусил, похвальная глупость или лихая уверенность в себе. В любом случае, это одно и то же. — Шото смотрит на большой нож, гнездящийся на блестящем столе, и раздумывает. Сердце внутри трепыхается, и Тодороки совершенно незнакомо это странное ощущение, отдаленно похожее на давно выкачанное войной и отцом волнение. — А ты не носишь маску. — пинает в ответ Бакуго, вальяжно восседая на стуле для пыток, полностью слившимся с его сильным телом, как на троне. Шото улыбается внутри себя, но тут же одергивает. У него инструкция, которой он должен следовать, хотя бы делать вид на камеру, которой тут якобы нет. Тодороки рассматривает инструменты, и чувствует цепкий взгляд, следящий за ним не с привычными паникой и беспокойством, а с любопытством, испытывающим Шото на пробу. Он берет мясницкий нож, на котором давно сфокусировался, и ловит подпитывающее азарт разочарование на лице Бакуго. — Начнем с классики. Знаешь ведь правила, Кацуки? — Шото чувствует, как горят губы от запрятанной с детства улыбки. — Издашь хотя бы звук и ты уже проиграл. Кацуки не может не принять столь очевидный вызов, и тоже улыбается, выпячивая пустые десны. Шото в процессе понимает, как ему жаль сосребывать столь прекрасную оболочку, цвета не созревшего персика. Он даже забывает об обстоятельствах, когда дотрагивается до нежной кожи, настолько необычной и неподходящей для суровой реальности, которая требует содрать ее под своим неумолимым надзором. — Шото, — еле слышно говорит Тодороки, вытирая проступивший пот со лба окровавленными пальцами, размазывая на нем алую полоску. — Что? — разрезает образовавшуюся тишину хриплый натужный голос. — Тодороки Шото. — он смотрит на кривые надрезы с небывалым презрением, и впервые не хочет, а вынужден, непроницаемо смотреть в глаза заключённого. — Моё имя. — Ты и вправду отмороженный. — раскрасневшийся Бакуго, старающийся держать внутри рваные выдохи, выглядит болезненно милым. И Тодороки прячет это заключение на задворки разума, чтобы когда все это кончится, вспоминать, трепетно выуживая из черепной коробки все линии и неровности красивого лица. — Забыл свой гребанный устав? — О, Кацуки. — Шото переходит на мерзкий даже для себя кислотно- сладкий тон. — Ты ведь знаешь, как сильно держит клешня войны таких, как ты. Ты настоящее сокровище, из которого система выжмет все до крупицы. Я только начал, и я даже не буду говорить, что тебя ждёт, если я не справлюсь. Ты сам все знаешь. Я вижу в твоих глазах, что ты уже принял решение, в самой глубине души, пусть пока и противишься ему. — Шото выдыхает и замечает, как осознание проскальзывает в надломленных рубинах. Кацуки дёргается и смотрит с ненавистью, которую обтекает вся та же пустяшная бравада. Но Шото знает,что Бакуго рано или поздно сдастся, ведь им давно была заучена заурядная истина, что сломать можно каждого. И одной давно сгнившей частью души, ему бы хотелось увидеть, как окончательно треснет эта мощная воля, как затравленно Кацуки прошепчет заветное слово, ломая гордую скорлупу немоты. Может быть тогда, он станет таким же, как и все, и Тодороки сможет навсегда вычеркнуть его из головы.