The end of loneliness

«Нет в этом мире справедливости, нет в этом мире добра, не существует никогда того, что зовут пониманием Стену не пробьёшь, как ни старайся, и снова уткнёшься в то, что все у всех разное. Каждый смотрит через призму своего видения. Все в этом мире относительно, и относительность твоя отталкивается от тебя же. От твоих мыслей, от твоих чувств. Ты судишь в рамках маленького круга, в котором сам же и стоишь, и понимаешь, что истинного счастья добьёшься лишь в случае, если никогда его не покинешь. А тогда создаётся вопрос, к чему все годы твоей жизни? Прожиты ли они впустую или все это было лишь для крошечного осознания того, до чего ты дошёл?» Мин Юнги никогда не находит ответы на все вопросы, что рождаются в его голове. Он живет с вечно маячащей на периферии мыслью об отчаянном желании застрелиться. И он никогда не приводит свой план в действие. Сам не может с точностью сказать, почему. Мин Юнги чувствует себя самым одиноким человеком во Вселенной. В попытках найти те черты, о которых так мечтаешь, хватаешься за людей, ищешь в этом запутанном лабиринте чужих характеров хотя бы отблеск того, что необходимо, а когда не находишь, ищешь этот отблеск в самом себе. Но даже если находишь его раз за разом, почему сердце так ноет? Почему разрывается, прося сделать хоть что-нибудь с этими страданиями? Отчаявшимся человека можно назвать тогда, когда он перепробовал все. И Юнги можно назвать отчаянным. А на новые попытки повторить то, что он делал из раза в раз, сил не осталось вовсе. У Мина есть друзья. Ему очень нравится Хосок. Милый и веселый парень, с ним всегда можно выпить, что-то обсудить, и, что самое главное, довериться. Хо из тех людей, что будут слушать с интересом все твои размышления, задавать вопросы, чтобы лучше понять, но никогда не будут отвечать. Потому что ты сложный человек, а они другие. Не более простые, как принято называть, нет. Просто интерес их кроется в иных вещах. Юнги дружит с Чонгуком. Они вместе учились в университете, но пошли по разным дорогам: Мин выбрал исследования, а Чон предпочел практику. С Чонгуком можно поговорить и обсудить что-то из науки, но он слишком далек от искусства, и потому у Юнги каждый раз складывалось ощущение, что между ними огромная пропасть, которую никто не в силах преодолеть. Оставались коллеги на работе. Но эти люди не из тех, кому можно доверять. Выходит так, что даже будучи окруженным людьми, какими бы прекрасными, добрыми, поддерживающими они ни были, можно ощущать себя совсем одиноким. Юнги из раза в раз убеждался в этом. Потому что за 28 лет своей жизни так и не почувствовал на себе, что значит быть понятым. Потому что за 28 лет своей жизни так и не услышал от других слова «я тебя люблю», которые не оказались бы ложью, сказанной с фальшивой улыбкой на лице и ножом за спиной. Потому что за 28 лет своей жизни так и не встретил человека, который при любом раскладе сделает выбор в его пользу, а не в пользу человека, что «попроще». Потому что Мин никогда не был приоритетом. Он всегда оставался каким-то жалким вариантом. И чаще всего запасным.

***

– Юнги? – голос в трубке звучит устало, и Мин по одной только интонации понимает, к чему приведет их разговор. Зная человека столько времени, сколько Юнги знал Хосока, учишься по мельчайшим деталям распознавать такие вещи. – Слушаю. – Я знаю, ты хотел, чтобы я пошел с тобой на выставку. Извини, но у меня никак не получается. У меня очень крупный заказ, срок сдачи которого послезавтра, а я не успеваю сделать его, – Юнги не видит, но что-то в тоне Хосока подсказывает, что тот, вероятно, трет пальцами переносицу. – Все нормально, – машинально отвечает парень. – Я все понимаю. – Ты можешь позвать кого-то другого. Почему бы вам не сходить с Джином? Ким Сокджин был общим приятелем Хосока с Юнги. Он интересовался искусством, и они с Мином могли перекинуться парой фраз о картинах, но дальше этого никогда не заходило. Юнги уважал этого человека, но считал в какой-то мере пустым. Потому что для Джина искусство – всего лишь эстетика, а для Мина – весь мир, весь смысл. – Все нормально, я схожу один. – Как знаешь. Удачи тебе. Юнги бы позвонил Чонгуку, но точно знает, что тот бы отказался, даже будь у него время. А в одиноком хождении по галерее была какая-то своя атмосфера. Пускай это не то, чего бы ему хотелось, пускай из-за мысли об этом образовывается дыра и она же заставляет чувствовать себя подавленно. Мину ранее приходилось ходить на выставки одному, поэтому он совсем не думает об этом весь следующий день. А когда подходит время для сборов, он натягивает свои кремовые штаны с рубашкой, пиджак, надевает лакированные ботинки, кольца на руки, берет сумку и выходит. Садится в свою машину, включает музыку, и старается выбросить из головы все мысли. Понимает, что они ни к чему не приведут. Юнги просто хочется насладиться моментом, которого он так долго ждал. Классика в искусстве – это прекрасно. Живопись средневековья или ренессанса, литература просвещения – значения не имеет. Но есть что-то, что завораживает Мина еще больше. Современное искусство. Оно многогранно, оно значимо, но, что самое главное, вписывается в рамки той реальности, в которой Юнги живет, а потому всегда можно найти отклик в своей душе. Парень бесконечно любит выставки современной живописи и стихи современных поэтов. Он постоянно размышляет о том, как прекрасно то, что люди продолжают писать, создавать что-то новое и делать искусство. Машина останавливается недалеко от галереи. Настолько недалеко, насколько это возможно, если учесть, что парковочные места забиты. Парень вылезает из машины и тут же ловит на себе восторженные взгляды окружающих. О, да, он знает, что красив. Он знает, что сумка от Valentino и пиджак от Gucci несомненно привлекут внимание. Знает, что девушки будут засматриваться на него, но никогда не подойдут, потому что выражение его лица напоминает Антарктиду, а по венам вместо крови растекается жидкий азот. К нему страшно подойти, стоит лишь сделать шаг в его сторону, как колени начинают предательски дрожать. К этому Мин тоже привык. На него смотрят и думают, что среди бесчисленного множества картин он – главный экспонат. Даже не так. Мин Юнги – само искусство. Парень останавливается у одной из картин, потому что она первой привлекает его внимание, стоит только войти. Искусство ценят за идейный замысел, но в действительности (и вопреки всем представлениям об идеалах и мыслям Юнги на этот счет) все это – ничто по сравнению с внешней оболочкой. Так и у людей. Вот только красота – чистая субъективность. Юнги всегда нравились темные, мрачные оттенки. Он не находил в них печаль и вечную темноту. Он находил в них глубину и свое великолепие, находил в них смысл. А Хосок всегда любил светлые и яркие оттенки. Он считал, что искусство должно радовать, оно должно быть легким. Хосок не понимал, как Юнги могут нравиться унылые и пугающие мотивы, тяжелые пасмурные цвета, а Мин не понимал, как Чону могут нравиться эти светлые картины, сборная солянка из вызывающих тошноту цветов и та утопия, что они в себе несли. Потому что нет этого прекрасного, нет совершенства. Вот она жизнь, и она именно такая, как на страницах книг, которые читает Мин, и как на полотнах тех художников, которых он любит. – Абстракционизм – удивительная вещь. Люди писали абстракцию, потому что это был своего рода вызов. Плевок на существующие правила. Идеи, смысл – все это существовало годами на самой поверхности, и именно по ним оценивали картину. А абстракционисты сделали то, чего не делал никто. Исключили эти составляющие. Кандинский перестал давать названия своим картинам в какой-то момент, потому что считал, что каждый должен видеть в картине что-то свое. До «черного квадрата» Малевича никто не думал, что на искусство можно смотреть так. Кто-то считает, что все это бред, но ведь вся наша жизнь – бред. Мелодичный голос где-то сбоку вырывает из глубин сознания и заставляет обратить на себя внимания. Юнги поначалу думает, что разговаривают не с ним, но удержаться от того, чтобы воочию увидеть источник звука, он не может. И источник смотрит прямо на него. Первая мысль Юнги – «красивый». Красивые голубые глаза, курчавая челка, красивая родинка на носу и красивые губы. На нем бордовый пиджак и черные штаны, какая-то черная полупрозрачная кофта и цепочка на шее. Если бы человека этого можно было охарактеризовать одним словом, это было бы слово «стиль». – А как вы думаете? Мин делает такое выражение лица, мол, ты со мной разговариваешь? Реакции от незнакомца никакой. И потому в голове Юнги всплывает вторая мысль. «Странный». Кто вообще начинает говорить с незнакомцами, так еще и на такие темы? – В жизни нет смысла, и искать его бесполезно так же, как пытаться воскресить мертвого. Искусство и красота субъективны, тут нет правых и неправых. Есть только оценка каждого по отдельности. Простая истина, которую знает каждый ребенок. Не нужно быть философом, чтобы это понимать. Юнги незаинтересованно отворачивается обратно к картине, изучая ее глазами, словно пытаясь захватить каждую мелочь. На самом деле ни о какой незаинтересованности речи идти не может. – Верно. Но знаете ли вы, сколько людей ходят на выставки, совершенно в искусстве не разбираясь? – Не имею ни малейшего понятия. – Почти все. Люди смотрят на абстракцию, пытаясь выловить свои смыслы, не понимая, что иногда этих смыслов им не найти. Разве это не смешно? – Вы правы. Но к чему это все? – Я просто захотел поговорить, – вот так легко, правдиво и без лишних слов. Юнги смотрит на парня, и в голове неизменно бегущей строкой слово «странный». Правда, как можно вот так просто разговаривать с незнакомым человеком? – Прошу прощения. Ким Тэхен. Я один из организаторов этой выставки. – Мин Юнги, – хотя Тэхен и кажется странным, Юнги не считает неправильным называть свое имя. – У вас красивое имя, – говорит Ким с обворожительной улыбкой. – Можно на ты, – вместо никому не нужных благодарностей. – Возвращаясь к теме, хочу сказать, что Кандинский, российский художник, был прав, когда перестал давать названия своим картинам, – Юнги понимает без слов, о чем идет речь. – В мире существует огромное количество цветов, но все видят их по-разному, и ассоциации приходят разные. Кто-то смотрит на красный и говорит «это страсть», а для другого красный будет смертью. Ты, возможно, видишь на этой картине самое пекло ада, а я же вижу работу каллиграфа. И Тэхен никогда не узнает, что в сочетании черного и бордового Мин видит всю свою жизнь. Потому что она именно такая – темная, словно густой лес под покровом ночи, но с проблесками чего-то прекрасного, как прикосновение к божественному. С проблемками стремлений и высоких целей. Это и есть то, что заставляет Юнги дышать. – Организовывая эту выставку, я думал о том, что она должна собрать в себе все. Потому что есть своя прелесть в сумасшествии, – Ким прерывается лишь на секунду, завороженно смотря на одну из работ. – Не против, если я покажу тебе свою любимую картину здесь? Все, что Юнги может – молча кивнуть. Ему и не нужны слова. Просто что-то есть в этом новом знакомом такого манящего, что заставляет тебя пойти за ним, словно вы соединены невидимой нитью. Словно так и надо. Пойдет один – пойдет и второй. – Мне нравятся контрасты, но я не люблю много цвета. Монохром с цветовым акцентом – идеальная вещь. Это как сочетание черной и белой полос. – Я люблю темные оттенки, – «потому что они – отражение меня. моих мыслей. моих чувств». – В них глубина и своя красота. – В светлых оттенках тоже бывает глубина. Нам нравится то, что является отражением нас самих, – Тэхен смотрит на Юнги с ухмылкой, и Мину хочется эту ухмылку разбить. В ней не читается насмешки, но плохо от того, что все слова Кима являются неоспоримой правдой. – Или вот, например, – они идут к следующей картине. – Контраст создается именно цветом. Но оттенки эти не напоминают цветовой взрыв. На самом деле автор картины не задумывал ее изначально такой. Но не всегда же должно все идти по начальному замыслу? Юнги думает, что Тэхен – сплошная загадка и самый удивительный человек. Слова его затягивают, и хочется ловить каждую фразу. Он не похож на остальных. Люди начинают с истории, они рассказывают про технику, но для Кима это – ничто по сравнению с мыслью, с философией художника. Мин думал, что они похожи. Может, именно по этой причине он испугался мысли о том, что это их первая и последняя встреча? – Как ты понял, что я один? – ноги сами останавливаются у крайней картины. – Ты даже не остановился у входа. Не было похоже, что ты кого-то ждешь. На лице Кима ухмылка. В ней килограмм легкости, но сердце она разбивает так же, как и тонна тяжелейшей стали. – Почему я? Тэхен облизывает губы, точно думает о том, озвучить ли свою мысль. – На твоем лице не было улыбки. Я подумал, быть может, я могу ее тебе подарить? И Юнги делает то, чего и хотел Ким. Он улыбается. Пускай и слабо, так, как привык, но улыбается. Мин никогда не узнает, что сердце Тэхена при виде этой улыбки разбивается так же, как и его собственное. – Могу я взять твой номер? – задает вопрос Тэхен, а Юнги не может перестать думать о том, что в этот вечер словно выиграл в лотерее. Иначе как объяснить то, что сердце вновь бьется, а в легких растут цветы? – Спасибо, – говорит Юнги, и Тэхен слышит «спасибо, что провел экскурсию», а Мин имеет в виду «спасибо, что нашел меня».

***

Насколько дорога цена испытаний, что мы именуем жизнью? Человек рождается, работает всю жизнь, и все сводится к тому, что шансы чего-то добиться, прежде чем придется встретиться с сырой землей, пятьдесят на пятьдесят. Юнги лежит на кровати и выдыхает дым в потолок. Звонок на телефон в гробовой тишине звучит оглушающе. Парень берет трубку, даже не глядя на контакт, и оживляется лишь тогда, когда слышит на том конце знакомый голос. Низкий, с едва заметной хрипотцой, но вместе с тем такой бархатистый, переливающийся. От него мурашки по коже и желание скрыться, лишь бы не чувствовать это давление. – Привет, – всего одно слово, но почему парень так рад его услышать? – Привет, – такой простой, но полный ответ. – Ты знаешь, как умирает звезда? – вот так без вступления, без прелюдий. Просто вываливает. – Не имею ни малейшего понятия, – врет. Он прекрасно знает, но просто не хочет, чтобы Тэхен бросал трубку. – Когда водород в звезде заканчивается, в ней начинают скапливаться атомы более тяжелых химических элементов. Реакция ядерного синтеза больше не может происходить, и поэтому звезда сбрасывает свою оболочку. Большинство звезд взрываются вспышками сверхновых, – рассказывает так, словно оттачивал эту речь долгие годы. Юнги невольно задумывается, скольким людям он уже это говорил? И если их так много, как предполагает парень, то почему Тэхен рассказывает сейчас ему? – Но знаешь, что самое удивительное? И чтобы не молчать, Юнги вопросительно мычит. – Что мы сами состоим из звезд. Потому что, когда звезда взрывается, ее атомы попадают на все пространство вокруг, в том числе на нашу Землю. Мы с тобой можем состоять из атомов одной звезды. Между ними повисает молчание, но на лицах обоих легкие улыбки. У Юнги из-за прекрасного голоса нового знакомого, у Тэхена – из-за возможности поделиться своим самым любимым фактом. – Быть может, это судьба? Ким в трубке заливисто смеется, а у Юнги перехватывает дыхание. Он вдруг думает, что душу бы отдал, лишь бы услышать этот смех вновь. – Тогда вы просто обязаны сходить со мной на свидание, господин Мин. – Просто скажите когда. И так Юнги с Тэхеном оказываются в ресторане на самом верхнем этаже отеля. Мину невольно хочется спросить, откуда у Тэхена деньги на такие места, но, чтобы быть тактичным, он спрашивает: – Так кем ты работаешь? – Я художник. Занимаюсь картинами на заказ, устраиваю выставки. А что насчет тебя? – Ученый-нейробиолог. Занимаюсь исследованиями. – Но ты так заинтересован в искусстве… – А ты в науке. – Наука и искусство неотделимы, не так ли? Все, что нас окружает, – производные этих двух вещей. Нельзя выбрать что-то одно, отвергая другое. Разве астрономия, к примеру, не является искусством? Теоретическая физика, математика. Или гуманитарные науки. – Ты прав. Две эти вещи гораздо глубже, чем люди думают. Это и притягивает. Они смотрят друг на друга с едва заметной улыбкой. Порой бывают люди, с которыми молчание вмещает в себя гораздо больше, чем сотни слов. Поэтому эта самая тишина, воцарившаяся между ними, не давит, заставляя согнуться пополам от такого напора. Она словно и не ощущается, потому что взгляд говорит о многом. Взгляд Тэхена – о благодарности. «Спасибо, что ты слушаешь меня. Спасибо за то, что я вижу понимание в твоих глазах даже после коротких фраз. Порой мне так не хватает этого отблеска, и я упорно пытаюсь найти его, но ты все говоришь без слов. Я знаю, что между нами было мало разговоров. Знаю, что тебе тяжело так быстро открываться, но я готов дать тебе сколько угодно времени, чтобы, наконец, услышать твои мысли». Взгляд Юнги – о восхищении. «Ты невероятный. Твоя легкость не вызывает пелену раздражения в моих глазах, она заставляет с жадностью смотреть на тебя, потому что я боюсь, что в любой момент могу упустить то хрупкое, что у нас есть. Мне нравится слушать твой голос в трубке часами и сидеть тут теперь с тобой, тишиной наполняя легкие, потому что тишина эта с тем редким человеком, который нравится с первых секунд. С тех самых, когда подходит с каким-то глупым разговором посреди галереи». Странно. Это странно. Вот о чем думает Мин. Потому что они с Тэхеном знакомы всего ничего, но внутри прочно поселилось ощущение, что они знакомы вечность, и вечность эту влюблены. Юнги не знает всего Тэхена, но точно знает, что хочет быть рядом. Хочет быть максимально близко. Хочет слушать его рассказы про целующиеся звезды и черные дыры, про импрессионистов и абстракцию. Он хочет увидеть его картины, потому что он уверен, что они волшебны, потому что их написал сам Ким Тэхен, а значит, в них по умолчанию собрано все прекрасное, что есть в этом мире. Мин хочет побывать с ним на выставке еще раз. Хочет показать любимые произведения искусства и прочитать свои любимые стихи. Это не похоже на то, что называют простым желанием стать ближе. Юнги хочет, чтобы Тэхен разговаривал только с ним, и мыслями делился только наедине. А сам Ким думает о том, что готов отдать все, что у него есть, все усилия свои и гордость положить у ног Мина, лишь бы заслужить его доверие. Ведь пока у него есть малейший проблеск надежды на то, что он добьется своего, он будет всеми силами за этот шанс держаться, словно это – его единственное спасение. А может, так оно и есть? Может, они – спасение друг друга? От боли, от одиночества. От осознания, словно во всем этом гребаном мире нет ни одного, в чьих глазах понимание не оказалось бы фальшивым. – Ты будешь обязан показать мне что-то из своих картин, – говорит Юнги. На лице его улыбка, ради которой Тэхен, кажется, готов потратить все деньги этого мира. – А ты – рассказать мне что-то про свою науку, – и Ким улыбается в ответ. – Когда я только начал погружаться в нейронауку, меня привлек рассказ про эксперимент Шульца. Его гипотеза заключалась в том, что работа дофамина связана с предвкушением удовольствия. Он взял обезьянок и заставлял их нажимать на кнопки, после чего, если они нажимали на правильные, впрыскивал им в рот сок. Поначалу уровень дофамина становился выше в момент, когда обезьянки получали награду, но затем дофамин становился выше тогда, когда они только должны были нажать на кнопки. Тогда гипотеза о том, что дофамин – это не гормон счастья, подтвердилась. Да и не гормон это вовсе. Тэхен молчал ровно три секунды, а потом начал смеяться. Юнги лишь про себя отметил, что видеть его смех вживую, а не слышать в трубке телефона, в два раза приятнее. Ведь его квадратная улыбка – самое великолепное зрелище для Мина. Она лучше тысячи просмотренных им картин. – Значит, обезьянки? Очаровательно. Юнги смотрит на Тэхена и думает, что ради такой реакции готов рассказать Тэхену еще очень много всего. Но им некуда торопиться. Мин боится упустить шанс, но в то же время понимает, что не может получить все и сразу. Он даже не догадывается, что получил все в тот самый момент, когда согласился на свидание. Они обсуждают искусство и науку, и Юнги чувствует, как проникается симпатией к Киму еще больше, словно симпатия эта предела не имеет. Иначе как объяснить то, что Мин уже готов с Тэхеном хоть на край света, но с каждым словом последнего складывается ощущение, что Юнги готов куда дальше какого-то там края? Тэхен никак не может насытиться. Ему хочется растягивать удовольствие, хочется просидеть вот так, любуясь лицом напротив и высказывая свои мысли, но он понимает, что есть раздражающее «надо». Он довозит Юнги до дома и улыбается так нежно, но так широко, что Мин невольно улыбается в ответ. Им двоим хватает всего пять телефонных звонков, чтобы понять, что это уже нечто большее, чем просто симпатия. Им двоим хватает всего три свидания, чтобы понять, что друг без друга они уже не смогут. Им двоим хватает всего месяца, чтобы понять, что они уже окончательно и бесповоротно. И когда они стоят на крыше здания, в котором располагается студия Тэхена, Мин выкуривает очередную сигарету и благодарит судьбу за то, что подарила ему этого человека. – Ты удивительный, знаешь? Ким на это лишь самонадеянно хмыкает. Конечно, он знает это. Иначе бы не встретил такого человека, как Мин Юнги. – Я всю свою жизнь чувствовал острую нехватку чего-то, и никогда не мог понять, чего именно, – Юнги рассказывал, а Тэхен смотрел на него, жадно ловя каждое слово, как будто разговоры с Мином были его кислородом. – И когда я понял, чем именно это было, стало слишком поздно. Мне вдруг показалось, что все мои стремления, весь мой путь оказался таким незначительным. Потому что я не видел в глазах людей понимания. Я готов был отдать многое, чтобы не быть таким сложным человеком. Чтобы просто быть понятым и любимым, а не чувствовать из раза в раз, как меня заменяют кем-то другим. Но, знаешь, если бы я только знал, что когда-то встречу тебя, я бы ни за что даже не подумал о таком, – Юнги развернулся к нему лицом. – Если бы меня вернули в прошлое, я бы ни за что не стал что-либо менять. Я был бы готов проходить этот путь каждый раз, лишь бы только в конце меня ждала награда в виде тебя. Настолько многое ты для меня значишь. Теперь мне кажется, что весь смысл моей жизни был в том, чтобы в конечном счете стоять тут и смотреть тебе в глаза. Тэхену никогда не говорили таких слов. Ему казалось, что, даже если бы сказали, все это было бы ничто по сравнению с тем, как эти слова звучат из уст Юнги. Разливаясь теплом по телу, окутывая с ног до головы. Все, что Мин говорит, отзывается покалыванием в кончиках пальцев и необъяснимой нежностью внизу живота. Ким делает шаг ближе и обвивает талию парня руками, зарываясь носом в шелковые волосы, вдыхая родной аромат. – Весь смысл моей жизни был в том, чтобы услышать от тебя эти слова, – говорит Тэхен шепотом, а у Юнги от этого шепота подкашиваются ноги, и он плавится в чужих руках, напоминая себе не человека, а подтаявшее мороженое. Тэхен отстраняется, обхватывая лицо Мина, и смотрит прямо в глаза, в которых звездное небо отражается вперемешку с бескрайней любовью. Она заполняет все внутренности, обволакивая сердце, она поселилась там, кажется, навечно. Тэ в глазах Юнги видит себя, и это странное чувство заставляет то самое сердце, что любовью окутано, пропустить удар. Киму и вечности не хватит, чтобы привыкнуть к такому, как Юнги. Мину и вечности не хватит, чтобы привыкнуть к такому, как Тэхен. А потому Тэхен приближается, и накрывает миновы губы своими. Целует нежно, но так медленно, что Юнги не выдерживает – берет инициативу в свои руки, целует глубоко, сминая губы Тэхена, покусывая, оттягивая нижнюю, и вкладывая в эти действия весь свой спектр чувств. Настолько, насколько это возможно. Он чувствует, что еще немного – и распадется на атомы, сотрется в звездную пыль и развеется по воздуху, потому что все, что происходит между ними, кажется нереальным, но оттого таким наполненным, что Мин уже не выдерживает. Тонет в океане, но спасаться не спешит. Остается в воде, потому что она теплая, а вокруг – промозглая серая осень. В губах Тэхена он уже не просто спасение свое видит. В них – вся его жизнь. Что ему до звездного неба, если самая яркая звезда – та, что ярче Сириуса, – стоит прямо перед ним, и даже не за сотни световых лет? Он так близко, он уже здесь. – Знаешь, Мин Юнги, мне не хватит простых слов «я тебя люблю». Потому что, с какой интонацией бы я их не произнес, они ни за что не выразят то, что я к тебе чувствую. Это гораздо больше, чем любовь. Это дальше луны и даже Андромеды. Это выше, чем Эверест. Это мой высший сорт удовольствия. Слова разливаются теплом по телу, и Юн думает, возможно ли вообще настолько сильно полюбить? Возможно ли разорваться от этих чувств? Если да, то сам Мин уже одной ногой в могиле. Они возвращаются в студию, и Тэхен начинает складывать вещи, чтобы уехать, а Юнги кладет голову ему на плечо. – Я готов подарить тебе весь мир, – говорит он. – Ты уже подарил мне все, о чем я только мог мечтать. Влюбиться в Мин Юнги когда-то стало самым лучшим решением Ким Тэхена. А получить его любовь в ответ – самым главным благословением, самой лучшей наградой. Юнги был прав. Весь смысл его жизни укладывался в такие простые два слова «Ким Тэхен». А весь смысл жизни Кима укладывался в одно лишь слово. Искусство. Потому что этим искусством для него всегда является Мин Юнги.