lasciali guardare

non vogliamo vivere in eterno, bensì vivere intensamente

Под августовским солнцем спели персики и инжир. Здесь, в Сицилии стоял сезон беспощадной духоты, сезон золотистого загара и сладкого нектара меж губ. С крутых, увешанных зеленью утесов прямо в лазурные воды сигали подростки, счастливо крича и смеясь; кошки грелись, растекаясь по светлой каменной кладке дорог. Жить было легко, приятно и нерасторопно, когда на ужин – дегустация треббьяно под щебет птиц и гитарные переливы уличных музыкантов. Золотой час пульсировал своей нежностью, облизывая выжженные краской макушки – мальчишки и девчонки таяли от жары в огромной вилле на берегу Средиземного моря. Где-то с десять минут назад был раскурен первый заботливо скрученный косяк. Распластавшись у кофейного столика, Ченлэ почесывал пузо своей глупой собаки и заинтересованно наблюдал, как Джемин без майки умелыми руками сворачивает еще несколько таких же. Тот сорт индики, что им предложили в этот раз, удивительно хорошо заходил после пары бокалов полусладкого – легкий седативный эффект вкупе с увеселительным восьмиградусным пойлом заставлял нежиться в ощущениях.  Джемин терпеть не может алкоголь, но удивительно хорошо разбирается в марихуане. – Минджон-и, ты хотела? Держи, – парень кладет самокрутку между чужих влажных губ в темно-бордовой помаде и подносит пламя зажигалки. Девушка затягивается и приваливается к подлокотнику дивана, одним лишь уголком губ улыбаясь ему. Общаясь лишь взглядами, они рассказывают друг другу все тайны мироздания – такие вот ужившиеся по воле случая, ментально сросшиеся сиамские близнецы. Когда никто их не понимает, они могут понять друг друга. Чуть ли не из под самой столешницы слышно, как Ченлэ напевает нежно что-то из недавно увиденного мюзикла, и этот звук им роднее всего. На другом конце гостиной, прямо под открытым окном Ренджун с Донхеком вполголоса читают друг другу Песнь Соломона на итальянском – удивительное зрелище, ей-богу. Самое время поспорить, как скоро эта идиллия утихнет, и они снова начнут собачиться по поводу «неверной интонации» или «идиотского произношения». Загадывать не хочется; травка отлично справляется со своей задачей, и весь дом утопает в блаженстве момента.  Минджон утирает бусины пота с шеи и ключиц, закатывая глаза. Голова все тяжелеет, и она глупо смеется, вытягивая босые ноги. Диван цвета шампань прогибается под тяжестью чьего-то тела: Джисон неуклюже валится на бок, оказываясь чуть ли не лицом к лицу с Ким, что откинулась головой на грубоватый текстиль. Она снова хихикает, замечая, как по джисоновой щеке ползет несчастная божья коровка, сверкая алыми бочками. Такой он притягательный молодой человек, что всякое дитя природы слетается подарить ему поцелуй, будто медом намазано.  Минджон протягивает ему наполовину скуренный косяк: – Докуришь? Мне не лезет. И, повторяя за Джемином, бесцеремонно тычет им сразу в чужие губы, мол, кто сегодня не курит, тот лох несчастный! – и Джисон принимает правила игры. Нежный, но едва ли освежающий ветер колышет льняные занавески с любовью, хоть легче от этого и не становится. Самые умные в комнате – Минхен, Джено и Джимин – урвали местечко за барной стойкой и прямо под работающим в пол силы вентилятором. Столешница пестрит керамикой со свежим виноградом и истекающими арбузными дольками, но ребята слишком заняты подкидным-переводным дураком, в которого играют уже с полчаса, – на покер у них не осталось трезвых клеток мозга. Джимин и Джено, как убийственное дуо карточных пакостников, всю дорогу стреляют безобидными издевками в сторону (не)уважаемого старшего; Марк в дураках уже вторую партию, и его самого это тоже безумно смешит. Масти в руках немного рябят и расплываются – они открыли вторую бутылку излюбленного сицилийского неро д’авола, и ход игры пьяно замедлился. Они язвят и пьют, пьют и язвят, а временами слишком громко гогочут, и смех их отскакивает от каждой поверхности. – Кто так карты тасовал?! – возмущенно, но с улыбкой канючит Минхен, уже совсем отчаявшись. Отыгравшийся первым Джено беззвучно смеется, запрокидывая голову – карты тасовал он.  – Оппа, – с заговорщицкой улыбкой Джимин выкладывает последнего туза, – ты такой лох. Держи. И выходит из игры, оставляя старшего в минутном раздрае. Воздух будто бы плотнеет от общего смеха, и живительное вино едва ли помогает. Джено отбивает девушке пять, поздравляя, поднимается, чтобы стянуть с себя несчастную футболку, насквозь пропитанную потом, и отправляется к Джемину за косяком. Тот, сидя на диване в ногах у Джисона, листает ленту в инстаграме и закидывается дольками приторных нектаринов, и Джено не может не зацепиться взглядом за каплю пота, бесстыже бегущую вдоль его и без того привлекательной груди, – возникает острое желание поймать ее языком. Но он лишь крадет фруктовый поцелуй и утаскивает пару самокруток для своих карточных соперников. Глядя на довольного как кот Джемина, Минджон с Джисоном обмениваются притворно осуждающими взглядами и продолжают перемывать косточки соседской молодежи. Время тянется нугой, точнее его восприятие искажено настолько, что все вокруг кажется сном в бреду. Отбросив пыльную книжку под стул, Донхек успел порхнуть к огромному белоснежному роялю и приняться за valse sentimentale Чайковского – немного кривоватый, немного пустоватый, но зато живой вальс, который выплясывают его пальцы по мышечной памяти. Голова сразу заполняется чем-то, помимо удушающей ваты, что тает на тридцатиградусной жаре.  Под знакомую мелодию Ченлэ восстает из под столика – под которым он, к слову, трупообразно валялся все это время – и настойчиво тянет Джисона и Минджон наружу, в адское пекло. Там за стеклянными раздвижными дверьми их ждут живительная прохлада бассейна и небольшой тенек под старой раскидистой магнолией в саду.  – Меня стошнит к чертовой бабушке, если я сейчас же не прыгну в воду, – серьезно заявляет парень, снимая свою белую майку, которая оказывается одиноко брошенной у порога. – Очки свои снять не забудь, прежде чем сигать, – Джисон плетется вслед, захватив полный бокал и какое-то махровое полотенце. Плеск воды прямо манит, заползает в уши, приглашая ненавязчиво; Ченлэ в ней рыбой плещется, улыбаясь. На звук выползают Джимин с Ренджуном, на пару докуривая, и падают на кремовые лежаки под широким парасолем. Текстильные подушки на них слегка нагрелись и противно прилипают к коже, но поделать уж нечего. Где-то там, если прислушаться, слышен шум волн вечерне активного моря, соседский смех и рокот старой веспы, но визги Ченлэ, на которого бомбочкой набрасывается Джисон, заглушают все что угодно. Джимин со спины потихоньку наблюдает за тем, как неторопливо и с улыбкой Минджон отпивает красное сухое и шатко ставит бокал на деревянный стул. Ее движения такие детские и умилительные: например, то, как она продолжает облизывать губы, чуть морща нос от терпкого вкуса вина, или как ее ноги слегка заплетаются, когда она отходит ближе к бассейну. Джимин цепляется за каждую мелочь в ней, хоть и знает ее наизусть, безошибочно читая, как Донхек читал ту несчастную Соломонову песнь. Она нисколько не удивлена, когда Минджон цепляется за подол короткого желтого сарафана на бретельках и чуть неуклюже стаскивает его с себя, бросая к ногам. Под ним – абсолютное нагое ничего, кроме ярко голубых купальных мини-бикини. И она, смеясь, под слегка шокированный ор Ченлэ прыгает в воду, едва не сломав ему хребет в приземлении. Они истерически плещутся, отрезвленные, и радуют глаз своей беззаботной любовью к моменту. – Она у тебя вообще ничего не боится, да? – с добрым смешком выдает Ренджун, растягиваясь на лежаке, словно сытый кот. – Заметь, что не будь она накуренной и пьяной, она бы триста раз подумала над этим, – Джимин отвечает ему, не отрывая ни на секунду взгляда от своей девушки.  – В тихом интроверте эксгибиционист водится. Оба давятся смехом. С тех пор, как они здесь оказались, восприятие вещей стало меняться с бешеной скоростью. Из корейского общества они прыгнули прямиком в бесстыжие, вульгарные, чересчур свободные итальянские реалии, и дышать стало чуть легче. Они смогли себе позволить то, за что на родине порицают, попробовали на вкус другую жизнь, примерили на себя чужой образ, и знаете что? Свобода оказалось сладка на вкус. Эта вилла – их уединенное убежище – подарок родителей Ченлэ, а для них – подарок свыше. И абсолютно неважно, что будет завтра, на следующей неделе или через месяц, они останутся здесь, останутся вместе. Вот-вот приедут из Милана счастливые Ичжуо и Эри с подарками и интересными историями, сгребут ребят в охапку и отправятся на дикие пляжи и старые винокурни, и жизнь их будет продолжаться по-итальянски misuratamente. Ренджун с Джимин, словно утомившиеся родители, продолжают наблюдать за балаганом в бассейне, слишком разморенные, чтобы присоединиться. В шутку отмечают, что Джисон, пытающийся посадить Минджон на свои плечи, наконец-то переборол в себе панический страх обнаженной женской груди. Но шутки шутками, а глядя на Ким, пьяный разум Джимин предельно серьезно движется в сторону небогоугодного. Взгляд цепляется за обласканное медовым светом тело Минджон, ее смазанную бордовую помаду от Bourjois, худые коленки и упругую нежную грудь, чуть подпрыгивающую с каждым резким движением. Это гипнотически – смотреть, как чуть ли не в замедленном действии капли катятся вниз, собираясь меж ключиц, огибая розовые бусины сосков. Белый след от отсутствующего купальника на загорелой коже добавляет в образ какую-то перчинку, что оседает в желудке Джимин. Она бессознательно скрещивает ноги, потому что где-то под пупком разгорается великий пожар; она смачивает горло вином, не отрывая глаз от своей бесстыжей дамы. Интересно, возбуждает ли эта картина кого-то из парней так же, как ее? Ченлэ с Джисоном, кажется, совершенно без разницы, есть ли на Минджон что-то кроме трусов или нет, – они только продолжают топить друг друга и смеяться на ухо, такие нелепые и счастливые, будто им снова по шестнадцать. Ренджун же не выражает никаких эмоций по этому поводу – лишь ловит звезды глазами и решает все же окунуться в воду, чтобы не сойти с ума.  Отсюда слышно, как Чайковский плавно сменяется воем старого антикварного граммофона: кто-то из парней с отменным музыкальным вкусом решил поставить сборник Пегги Ли, и это так отчаянно подходит обстановке – Джимин думает, соседи оценят. Из пьяного транса ее выводит ощущение воды на своих лодыжках. Под легендарную «Fever» Минджон, хитрая и соблазнительно мокрая, ползет ладонями вверх по ногам очарованной Джимин, забирается сверху и улыбается. Словно кобра перед фатальным броском. «Дьяволица», – думает Ю, отставив пустой бокал, и обхватывает ее нежные бедра с предвкушением. И это греховно, особенно со стороны. Белая майка Джимин промокает еще больше, когда ее, кажется, сошедшая с ума девушка прижимается грудью к разгоряченному телу, прогибаясь в спине. Руки Ю ползут вверх, скользят мимо завязок от бикини, собирая капли, и оседают на узкой талии, где им самое место. Проклятая бордовая помада становится связующим элементом, когда Минджон практически впечатывается в обласканные вином губы Джимин, выронив смешок. Весь мир сходится в одной мизерной точке, где есть лишь пальцы на ребрах и глубокое дыхание, ставшее единым. Они забывают о том, где находятся, о том, что не одни, – и это в целом выглядит, как сюжет дорогого порно, которое смотрят лишь пользователи с подпиской. Джимин избавляется от своей несчастной майки, и руки Минджон сразу же оказываются на ее груди, выбивая глухой звук. Тяжело дыша, Ю исподлобья глядит на восседающую сверху завоевательницу ее сердца. Больше вина в жару Джимин пьянит только власть, которую она имеет, держа в руках свою богиню. Минджон сжимает ее большие, мягкие груди, что едва помещаются в ладонях, и в нетерпении ерзает, проезжаясь промежностью по выставленному бедру. И становится ясно, что если бы она прежде не искупалась в бассейне, то все равно была бы такой же мокрой там, внизу. Ее сумасшедшего либидо всегда хватало на них обеих. – Девчонки, мы конечно в восторге, – ерничает на заднем плане Ренджун, – но могли бы уединиться для приличия. И они лишь смеются в ответ. – Закрой глазки, сунсо-бой, – прыскает Джимин. – Это перфоманс! – кричит Минджон. – Противные лесбиянки, – бормочет парень, профессионально закатив глаза. Обычный вторник в этом доме. Ренджун хватает полотенце и раздраженно заталкивает парней в дом, подальше от любых богохульных картин. – Они же ничего не понимают в искусстве, – дуется Ким, кокетливо заправляя прядку Джимин за ухо. – Бескультурное простолюдье, – привторно вздыхая, соглашается та и сжимает румяную задницу в ладонях. Это все пошло и проклято, будто искусно прописанный сеньором Сатаной спектакль. Доля комедии на дюжину эротического артхауса. И девочки хорошо играют свои роли: стеснительная в обычной жизни Минджон бесстыже доминирует над разоруженной в моменте Джимин. Она опрокидывает спинку лежака, снимая подпоры с предохранителей, и приминает старшую всем своим хрупким телом. Выжженные блондом волосы Ю мягко рассыпаются волнами по поверхности – картина, явно достойная руки Боттичелли. Пьяные глаза сверкают хитрецой, прежде чем губы прижмутся к бледной шее. Джимин испускает нетерпеливый вздох, сминая ягодицы в ладонях, и крепко стискивает тяжелые веки. Голова легонько отъезжает – то ли от количества выпитого и скуренного, то ли от душащего возбуждения, и девушка выгибается кошкой, ощущая наконец влажные ласки на своей груди. Она сгребает мокрые волосы Минджон такой нежной хваткой, пока чужой язык по очереди дразнит набухшие соски. Все тело кажется ей ватным, но прикосновения младшей горят на коже голым электричеством. Девушка не скупится на стоны сквозь плотно сжатый рот, когда губы сменяются зубами, и Ким прикусывает тонкую кожу. Усыпанная укусами и следами помады грудь – акт каннибализма, мол съешь меня не из похоти, но из непомерной любви, – высоко вздымается и выглядит просто болезненно привлекательно. – Детка, – шипит Джимин, чуть елозя пятками по горячей обивке. – Ты такая красивая, – пьяно мурлычет Минджон в ответ, глядя исподлобья прямо в глаза, и оставляет еще пару влажных поцелуев на шелковой коже. Джимин функционирует на высоких оборотах – это невыносимо. Старая магнолия понимающе качает листьями, укрывая их тела от соседских любопытных глаз. От глаз целой своры парней, конечно, их ничего не скроет, но это последнее, о чем они вообще беспокоятся. Из дома слышно чужой смех и переливы старой акустики – скорее всего, у Марка или Джено снова зачесались руки отдать дань Адриано Челентано. Вырисовывается картина: все семеро сидят себе спокойно, жуют свои арбузные дольки, не заботясь о том, как за стеклянными дверьми юркие пальчики пробираются под хлопковое белье. Умора. Средиземноморская жара обволакивает девушек целиком, но живительная влага, каплями бегущая вдоль тела Минджон, ощущается спасением. Джимин собирает ее губами, целует все, до чего может дотянуться в своем положении. В отместку кусает бьющуюся в истерике жилку на узкой шее, зализывая порыв. Выставляет одну ногу так, чтобы горячей и изнывающей промежностью Ким могла проехаться по ней в очередной раз. Та вскидывается и стонет, впивая пальцами в чужое зацелованное плечо. – Боже, блять, – тянет младшая, роняя подбородок меж собственных ключиц, и продолжает покачивать бедрами вперед-назад. То, как по-библейски блаженно, ангельски уязвимо выглядит Джимин под ней, измазанная с ног до головы в помаде, кусающая свои истерзанные губы, молящая обо всем, о чем она молчит, – убийство одним выстрелом. – Хочу сесть тебе на лицо. – Так чего ждешь? Выдох, вдох. Нетерпеливая и жадная, Минджон вскакивает на коленях, чтобы наконец стянуть с бедер купальную синтетику, но руки любимой оказываются быстрее. Пальцы дергают за голубые завязки по бокам – весьма рискованный вариант для плавок, которые могут развязаться в любой момент, – и бикини кокетливо сползают. Наверняка, это сделано специально для таких вариантов развития событий, про себя усмехается Джимин. Конечно, конечно, от ее глаз не укрывается ниточка густой естественной смазки, тянущаяся от намокшей ткани. Во рту становится влажно от предвкушения. Цепко, крепко руки хватают под ягодицы, заставляя Минджон оказаться над ее лицом, в паре вздохов от коллапса. Та мажет взглядом по покорной улыбке Джимин, полной желания, и тихо ругается. Сладость любимой женщины на языке – вот к чему сводится философия Ю Джимин. Мягким движением на нее обрушивается приятный, теплый вес тела; худые бедра верно обнимают с двух сторон, губы о губы в вязком, жадном поцелуе. Запах и вкус – родной, родной, родной – дурманит Джимин не хуже алкоголя и сативы. Смазка пачкает губы щедро, и она не может насытиться, испить до конца то, что ей подарила судьба. Пальцы Минджон стискивают грубый лен лежанки, а глаза закатываются, когда умелый язык широко скользит вдоль набухшей вульвы, заставляя ее дернуть бедрами. Проверенными движениями, он движется снизу вверх, рисует причудливые мотивы и втискивается в изнывающее нутро. Джимин чередует язык и губы, горящие грешным огнем. Ласкает нежные стенки влагалища изнутри, выцеловывает поэзию на чувствительной коже, вжимаясь крепко, близко-близко, делая их с Минджон одним целым. В ритме танца кончик ее носа все дразнит жемчужину клитора, прокатываясь по нему, – и этого мало, мало, недостаточно. А Минджон распадается на частицы. Сладострастные звуки, покидающие ее легкие, граничат с плачем лисицы. Эта симфония могла бы уничтожить любого начинающего музыкантишку на этом острове, дай лишь кому услышать. Чувство величия и слабость к подчинению неумолимо борются в ней. Вот она объезжает лицо своей чудесной, смиренной и нежной Джимин, восседает, властвует; но надежная, уверенная хватка ладоней на ее мокрых бедрах, их безмолвная поддержка приземляет ее буйный в моменте нрав. Ведь это язык Джимин, что контролирует ситуацию, как бы высоко – физически и метафорически – Минджон над ней ни была. – Черт, черт, ха-ах, – вскидывается Ким, ощутив как губы любимой наконец обхватывают клитор, даря желанную стимуляцию. – Вот так, tesoruccio… Amore mio, да! Всхлипы, срывающиеся с губ вперемешку с ругательствами, теряются среди ветвей магнолии, впитываются в обжигающе горячую каменную кладку на полу, отскакивают от водной глади бассейна. Прошивают током сердце Джимин. Ладонями она чувствует, как чужие бедра трясутся от напряжения и предоргазменных спазмов. Минджон, забывшись в ласках, буквально объезжает ее язык, ее губы и нос, упершись одной ладонью в собственные ляжки до белых костяшек, а другой – вцепившись в выжженный джиминов блонд. Брови надламываются в удовольствии, и она гонится за норовящей ускользнуть развязкой. Говорят, цунами приходит тихо и незаметно, раскачиваясь в волнах, прежде чем обрушиться и снести все подчистую. И, когда собственные фрикции и старания юркого языка срабатываются в тандем, девушку начинает крупно потряхивать. – Боже, боже, боже… – упоминания имени Господа всуе никогда еще не было таким порочным. Оргазм бьет наотмашь, разбиваясь о берега. Минджон запрокидывает голову так, будто мышцы совсем шеи потеряли свою функцию. Позвоночник превращается в желе, и она падает вперед, едва выставив руки, выгибая спину. Практически плачет, судя по звукам, и безобразно тяжело дышит. Складка пролегает меж бровей, дрожат губы. Теплые руки Джимин оглаживают все, до чего могут дотянуться, мягко скользят по трясущимся в истерике ногам, касаются подрагивающего животика. Еще пару раз пройдясь языком вдоль разбухшей красноты, она мычит, осторожно сцеловывает чужое наслаждение, дразнит сверхчувствительный сейчас клитор, заставляя младшую хныкать. Сладко, жарко, упоительно. Ноги, на которые не попадает тень зонта, безбожно печет под солнцем, но ей абсолютно все равно – она покорно утыкается носом в усыпанный волосками лобок и смиренно поддерживает любимую через все стадии кульминации. – Ох, черт возьми, онни… Тебе не тяжело? – все еще задыхаясь, осведомляется Минджон. Даже сейчас, даже на секундочку она не позволяет себе эгоизма в наслаждении – это невыносимо. На абсолютно жидких ногах она приподнимается и чуть сдвигается, чтобы взглянуть на Джимин. Глаза у той затянуты дымкой удовлетворения; губы горят красным и растягиваются в ленивой улыбке. Ее лицо румяное от жары и периодической нехватки воздуха, и дышит она точно так же загнанно в попытке утихомириться. Картина маслом. Кончила вроде как Минджон, а абсолютно оттраханной почему-то выглядит Джимин. – Ты в порядке? Трясущейся рукой Ким призрачно касается пылающей скулы, ползет к виску, мажет вдоль челюсти. – Да, – как-то сипло отзывается Джимин и оставляет пару сухих поцелуев на хрупком запястье под своим подбородком. По телу скользят остатки воды и скромные капли пота. Минджон усаживается на ее бедра, склоняясь для поцелуя: в лоб, в нос, по одному на каждую родинку, не забывает про налитые багрянцем щеки и, наконец, припадает к губам. – Ты была так хороша, amata, – бормочет между поцелуями, – так хороша для меня. Джимин смеется тихонько, делясь с Минджон ее же вкусом. Пьяные бабочки скребутся своими хрустальными крылышками где-то между диафрагмой и маткой. – Ti amo, малышка, ti amo con tutto il cuore. И прежде, чем Минджон вернет своей даме должок знающими пальцами и ртом, они позволяют себе понежиться вот так, неторопливо помечая друг друга знаками любви.

ミ

– Клянусь, они живут в фильме Луки Гуаданьино, – Джисон вздыхает, собирая языком текущее рекой джелато со своих костяшек. – Это значит, мы шелуха из массовки, – вставляет Донхек, морщась. – Типа, ну ты видишь это? Поехавшие. – Зависть это грех, хён. – А то есть то, что происходит в пятнадцати метрах от нас, не грех? – А вот это уже лесбофобно. Парни стоят перед стеклянными дверьми, словно художественные критики, вальяжно оценивающие картину малоизвестного портретиста из калабрийской глуши. На лице у Донхека выражение лица такое, будто бы он видит низкосортный гуашевый отстой, а Джисон скорее сосредоточен не на двух девчонках, сплетенных в развратный клубок из тел, а на чертовом фисташковом мороженном, тающем на глазах. – Надеюсь, ни у кого из вас не встал? – между делом интересуется Ченлэ, нянча Дэгаль на руках. Вместо ответа они переглядываются между собой, смешно надламывая брови. Супергероем, разрешающим любую пикантную ситуацию, вновь и как всегда становится Ренджун. С важным видом он подходит со спины, мусоля меж губ самокрутку – теперь уже с нормальным, немецким табаком вместо кассандры – и с силой опускает тяжелые ладони на ближайшие плечи. – Так, а ну отошли от окон, мои дорогие вуайеристы. – А ты зачем смотришь тогда? Ханжа, – плюется Ченлэ. – На заметку беру, – язвит старший, оттаскивая младших от стекла. И парни, сколько бы ни дразнились и ни ерничали, привыкли к такому раскладу очень быстро, как привыкли и к бесстыжим Джемину и Джено, постоянно распускающим руки на людях. Италия подарила им свободу, такую, что заставляет сердце биться заполошно, что оседает в легких хорошим табаком, что дарит шанс любить-любить-любить и не попасть в лапы общественного гнета. Они ведь так молоды, и счастье быть самими собой – немного взбалмошными, вечно пьяными жизнью – это все, чего им когда-либо хотелось. Через месяц их ждет рейс до Сеула, но горевать не придется. А что происходит в Сицилии – остается в Сицилии.